Рейтинг@Mail.ru
 
 

СОЮЗ РЫЖИХ

музыкальный коллектив и что то еще..
* * *

I

День был такой, что даже смотреть в окно не хотелось. И так не было настроения, но даже остатки его можно было безвозвратно растворить в том потопе, что происходил теперь на улице. И это был не тот восхитительный летний ливень, не весенняя гроза, не теплый еще осенний грибной дождик. Это был очень холодный и сильный дождь, дождь на грани между осенью и зимой, бесконечный и беспристрастный, как нечто совершенно чуждое всему живому и теплому, со шквалистым ветром, да так, будто пощечина всему неразумному человечеству.
И только вроде потише, а потом опять р-р-раз, по лицу, в глаза, не разбирая и валя с ног. А вокруг сквозь пелену дождя все серое, не успели оттаять в углах следы первого снега и уже сгущаются ранние сумерки. И везде эта неизбывная грязь. Она разрастается на моих глазах, из ниоткуда, покрывая собой все, что я вижу.
При мысли о том, что надо куда-то идти, просто выйти из дома, становится так беспросветно тоскливо, так уныло тошно, что сил нет.
Я не смотрю в окно, я берегу остатки своей позитивной энергии, которая и так будто тает на глазах.
Наступил декабрь, а осень никак не может уйти, уступив, наконец, свое место зиме. Темнота и промозглая сырость вытягивают, кажется, саму жизненную силу, душу.
Я отхожу от окна и думаю о том, какое счастье, что отменилась очередная репетиция, а то ехать мне через весь город по колено в грязи.
Еще я думаю о том, что мир заполняет какая-то безымянная и бесцветная масса, холодная и мокрая, и как будто ничего уже не может произойти. Чего-то просто хорошего и радостного. Ум знает, что это не так, что все пройдет и все изменится, так или иначе. Но глаза, сознание и даже, кажется, подсознание, не осознают и не видят этого. Даже фантазия не работает.
Просто бесконечная осень заполнила меня всего целиком, не оставив места уже ни для чего другого. На сегодня я весь заполнен ею.
Кажется, единственный способ распрощаться с ней, это заснуть, уйти в спячку, поменять одни декорации на другие. Поменять реальный мой мир на нереальный. Одного меня на меня другого.

***

Один раз заснув, можно проснуться где угодно. Один раз проснувшись, можно проснуться и еще раз. Никто не скажет тебе, что ты окончательно покинул то, что ты в данный момент называешь сном. Быть может, мы не покидаем свой сон никогда.
По крайней мере, количество вложенных снов может быть бесконечным. Я даже не помню, где-то я это читал, или кто-то сказал мне об этом, или даже может это была моя мысль.
При этом вокруг все может течь сколь угодно долго без перемен, как обычно, как всегда. Но в один прекрасный момент все меняется вдруг. Если только увидеть эти перемены будет дано нашему спящему разуму.
Мы слишком свыкаемся с тем, что мы видим. Слишком всерьез воспринимаем эту реальность. Вернее то, что мы называем этой реальностью. Хотя в любой момент она может оказаться всего-навсего сном. И, что самое забавное, может и не твоим.
У меня тоже все было обыкновенно, все как всегда. День за днем, как у многих других. Каждый день засыпая, я знал, что утром не увижу ничего принципиально нового. Разве только нюансы, вроде времен года и места фактического пребывания в настоящий момент.
Но проснуться каждый раз удавалось только там, где я засыпал или, может пару раз, где меня укладывали в беспамятстве.
Однако всему приходит конец, каждому свой и у каждого по-своему. Приходит конец и монотонному течению жизни.
И как-то раз, заснув в одном месте, я проснулся совсем в другом.

***

Надо сказать, мне доводилось просыпаться в местах разнообразных, и с географической точки зрения, и с точки зрения соответствия. Случалось мне пробуждаться и где-нибудь в лесу, подле костра, и на бетонном полу какой-нибудь очередной временной работы, ютясь на куске картона. В тесной, жаркой каюте прыгающего по волнам буксира или же просто в лодке, на причале и в гамаке, на западе и востоке. Просыпался я на разнообразнейших кроватях и диванах, на раскладушках и матрасах или без них. Просыпался один и просыпался не один.
Как-то раз, заботливые друзья уложили меня на выставленный кем-то диван во дворе колодце, каких много в центральной части нашего городе, а сами при этом куда-то ушли. Я до сих пор помню, как проснулся от яркого солнечного света, весь засыпанный тополиным пухом, с зачехленным инструментом, стоявшим у меня в изголовье. Вокруг играли дети, из подворотни шумела улица, я не помнил почти ничего, как будто только родился.
Не то чтобы я претендовал на какую-то оригинальность в этом вопросе. Иные, я думаю, с легкостью заткнут меня, в этом смысле, за пояс. Но и в моей недолгой жизни бывало всякое. Только одно правило оставалось для меня неизменным всегда. Я просыпался именно там, где засыпал, как ни крути.
Теперь же я проснулся там, где я точно не засыпал. В месте, в котором я даже никогда раньше не был. Такие дела.
Я очнулся, скорее именно очнулся, а не проснулся, сидя в полной темноте. Спиной я ощущал твердую шершавую стену, подо мной был сухой пол с каким-то песком, что ли. Пол был не холодный, но и не теплый, скорее прохладный. Темнота была кромешная, абсолютно ничего не было видно, сколько бы я не напрягал глаза. Понятно было только то, что я в каком-то помещении. Меня окружал стоячий и немного затхлый воздух, но не подвальный, и совсем не сырой.
Первым делом я попытался вспомнить, что было вчера и сопоставить. Но мне это не удалось. Не то чтобы я не помнил то, что было вчера. Наоборот, я все помнил прекрасно, но состыковать это с тем, что я теперь ощущал вокруг себя, я не мог.
Я ощупал всего себя, с ног до головы, на предмет физической целостности. В голову полезли всякие странные мысли, но, более или менее, понятные в этих обстоятельствах. Обвал? Взрыв? Теракт? Похищение?
Но тело слушалось, свободу мою явно ничего не ограничивало.
Я решил для начала более подробно исследовать окружающее меня пространство. В кармане джинсов обнаружилась спасительная зажигалка.
Подобные зажигалки можно было обнаружить почти в любом кармане моей одежды. Иногда я одновременно владел десятком подобных одноразовых зажигалок.
Освещая ей вокруг себя, насколько это было возможно, я поднялся на ноги.
Единственное, что я смог разглядеть в ее свете, была все та же стена. Обычная кирпичная стена, с выщерблинами и окаменевшим раствором между кирпичами.
Зажигалка освещала мало что, только непосредственно то, что было в нескольких сантиметрах от нее. Потолка она не освещала, и дотянуться до него рукой я не смог. Соответственно, сделать вывод о том насколько он высокий, и есть ли он вообще, было нельзя.
Опираясь о стену, я медленно пошел вдоль нее.
Так я шел, вернее, продвигался, с зажигалкой в руке, довольно долго, пока не уперся в угол. От этой стены под прямым углом отходила другая стена, абсолютно такая же. Не останавливаясь, я пошел дальше.
Временами, на меня находило что-то вроде потери ощущения окружающего меня пространства, будто меня нет здесь, и я все же сплю. Происходящее и вправду сильно походило на сон.
В такие моменты я машинально тряс головой, пытаясь отогнать от себя наваждение. Но это фантастическое место, в котором я находился, никуда не исчезало.
Наконец, я наткнулся на что-то вроде уступа внизу. Буквально пара ступеней. Там, куда уходили эти ступени, в стене, я нащупал проем, а посветив, увидел обычную деревянную дверь.
Почему-то я был уверен, что она заперта, и, не задумываясь, дернул за ручку. Однако дверь легко и бесшумно распахнулась, и я сразу увидел уходящий вдаль освещенный коридор. Просто коридор, абсолютно обыкновенный и скучный.
Направо и налево, тоже шли коридоры, но короткие и менее значительные. Так, просто отвороты. Уже метров через десять они заканчивались новыми развилками. Главный же коридор был больше и уходил куда-то очень далеко, так, что было не видно, чем он там заканчивается.
Видимо подсознательно я все же ожидал увидеть нечто другое, или хотел увидеть другое. В любом случае, увиденное стало неким приговором тому, что до последнего момента ощущалось мной лишь как видение. Темнота предавала всему налет сна, все было так призрачно и зыбко.
Но этот коридор предстал передо мной во всей своей сверх реальной обыденности, освещенный редкой чередой тусклых лампочек. Потому, может быть от неожиданности, а может быть от растерянности, я на некоторое время перестал эмоционально участвовать в происходящем. И вместо того, чтобы, повинуясь нормальному естественному импульсу, броситься по этому коридору, в надежде обнаружить выход, я оставался стоять как истукан, истерично размышляя обо всем этом и не предпринимая решительно ничего.

***

Хоть главный коридор и был неимоверно длинный, он при этом не терялся в бесконечности, а где-то там, метров через пятьдесят, то ли заканчивался, то ли куда-то сворачивал. Может именно там будет разгадка или хотя бы подсказка, а может просто банальный выход?
Боковые коридоры в этом смысле выглядели менее обещающе, хотя и попроще. Может быть, выход в одном из них? Выход куда-нибудь еще.
Почему-то просто на выход я не очень-то рассчитывал. Даже не знаю почему. Может быть предчувствие, что так просто все это не кончиться. Ведь если я не проснулся до сих пор, то проспать могу еще очень долго. Или может это я раньше слишком долго и глубоко спал? Впрочем, какая теперь разница.
В конце концов, что такого уж реального было в той моей реальности, и что там было этой реальностью? Почему то, что я видел там, до сих пор реальнее того, что я вижу здесь?
Теперь мне уже начинает казаться, что реальность внешнего мира для меня вообще излишне преувеличена. И преувеличена в первую очередь мной самим, в страхе перед этой новой реальностью, не желая ее признавать, пускать внутрь.
Но ведь я остался собой, а то, что меня окружает, лишь что-то еще, просто что-то другое. Или же нет?
Слишком много вопросов сразу и ни на один у меня нет ответа. У меня вообще нет ответов. Нет способности отвечать, способности воспринимать сам вопрос, способности думать.
Так может ответ в конце коридора? Почему нет? Может все проще, чем мне теперь кажется. Иначе не должно быть. Главное сейчас поверить в это. Потому что запросто может быть и иначе, но это уже будет потом. Всему свое время.
Просто надо на что-то решиться. Ведь любой коридор когда-нибудь чем-нибудь непременно должен закончиться. Для меня это будет разрешением одной ситуации в какую-то другую.
В голове непрерывный круговорот бесполезных мыслей. Не на чем остановится, не на чем сосредоточится. Все кажется мне совершенно бесполезной сейчас информацией.
Однако для начала все-таки стоит успокоиться. И может быть все сразу само пройдет, возвратится на круги своя. Что, впрочем, весьма сомнительно. И все же.
Успокоиться, но как? Разве что попытаться восстановить цепь недавних событий и найти ключ к моему появлению здесь?
Но со мной ничего особенного не происходило. Разве что-то такое случилось уже давно? По крайней мере, пока у меня нет настоящего, может получиться вытащить из себя свое прошлое и как следует рассмотреть. Если уж существует какая-то роковая причина, то она обязана быть именно там.
Хотя, специально что-либо вспоминать, заставлять себя рыться в памяти, меня обычно совершенно не прельщает.
А что, если я вообще почти ничего не помню, или забыл что-то самое главное? Хуже если забыл даже то, что забыл, а ведь тут целая жизнь, и не чья-нибудь, не кем-то написанный роман. Кроме того теперь, когда я нахожусь в подобных обстоятельствах, мне в голову, скорее всего, полезут какие-то особенные, специальные темы. Тут уж подсознание постарается, я уверен.
Опять же, слишком много деталей всегда заслоняют что-то действительно важное. Главное, может быть. В суете не докопаться до сути. А что еще все эти мелочи, до сих пор летающие вокруг меня, все эти дела? И чем дальше, тем безнадежнее попытки.
Так что, скорее всего, эта идея заранее обречена на неуспех.

***

Был обычный летний день, когда я появился на свет божий, и передо мной распахнулась новая реальность.
Можно сказать, появился и слава богу. Или же сам факт моего появления уже что-то там определил?
Я всю свою жизнь прожил в одном и том же городе и этот город делал со мной все, что хотел. Он выворачивал меня наизнанку, сносил мне мозг, заставляя испытывать совершенно противоположные чувства к себе, к окружающему меня миру. Иногда одновременно и совершенно противоположные.
Но я выжил вопреки его желанию меня растоптать и выбросить, высосать и растворить в себе. Только я стал совсем другим. Я здорово изменился с момента своего первого появления на свет.
Потом я встретил других людей. Мы пересекались в чем-то таком, казалось, важном. Они стали моими друзьями. И еще я услышал в себе музыку, назовем ее так.
Хотя она всегда была вокруг меня, тот город весь был пропитан ей. Просто в один прекрасный момент я ее почувствовал и больше не терял из вида. Эта музыка так же могла сделать со мной все что угодно. Но я всего-лишь хотел оставаться собой, таким, какой я есть, я не хотел растворяться в музыке, пусть даже самой прекрасной. И до сих пор я не хочу растворяться ни в чем.
Потому что должны быть другие жизни. Я хочу попробовать и увидеть их. Я хочу видеть больше, а все остальное уже потом. Ведь это так естественно, красиво и просто, для начала стать просто наблюдателем.
Ведь все вокруг изменяется. Все непрерывно чередуется, люди, вещи, время, картины и материки. Все кружит вокруг меня, и я будто центр этого круга. Уродливое и скучное сменяет интересное и прекрасное и наоборот.
Но при всем том, я всего лишь я. И я всюду то и дело наталкивался на пределы своего восприятия. А любое непонимание в этом смысле рождает лишь подозрение и мнимую угрозу.
И музыка никогда не давалась так просто. Притом что именно она определила мою жизнь и жизнь окружающих меня людей, и продолжает определять ее до сих пор.
Так, что говорить о беспристрастном наблюдении никак не приходится.

***

Я уже давно не испытывал особых иллюзий. Очередной творческий экстаз неминуемо проходил, превращаясь в затяжное похмелье поиска новых решений.
Позади часа два бесконечных повторений невразумительного какого-то музыкального фрагмента. И дело уже даже не в этом фрагменте, не в музыке. Просто наступает, в конце концов, такой особенный момент, когда все вокруг становиться невразумительным, только и всего.
Меж тем репетиция продолжается. Уже давно никто и ничего не понимает. Мой друг саксофонист, по прозвищу Птица, стоит посреди студии, одной рукой придерживая саксофон, болтающийся на шее, и значительно молчит.
Казалось, он так стоял всегда. Было видно, что его раздражает решительно все. Он ни на кого не глядит, и ни на что. Его взгляд пустой и устремлен в никуда.
В общем, понятно, что сегодня уже ничего дельного не выйдет, и можно было бы смело идти домой. К тому же уже достаточно поздно, все после долгого и трудного рабочего дня, голодные и полусонные.
Но он, этот мой друг, был здесь главный и иногда бывал ужасно упрям, особенно в такие вот минуты. Он уже явно не знал, что делать и стоит ли. И хоть подсознательно понимал, что смысла никакого продолжать нет, было видно, что домой, при всем том, он явно не собирался.
Наш очаровательный басист, как будто бы ничего не замечая, отбивал на своем басу оглушительный слэп. Он сосредоточенно выводил неимоверно сложный, даже для самого себя, ритмический рисунок, от которого дрожали стены. Весь этот звук был именно такой, чтобы порвать мозг наверняка.
Он у нас тоже особенный человек, по нему никак не скажешь, специально он чего делает или нет. Может и в прям все мимо него, и депресняк только у нас с Птицей. Хотя, по-моему, не заметить это было сложно.
Барабанщик так отвлеченно, думая казалось о чем-то своем, подыгрывал ему, но при этом слишком уж ровно, выделяя все мыслимые и не мыслимые акценты. В довершении к чрезмерно запутанной басовой линии все вместе это звучало уже совсем угнетающе бессмысленно и очень громко. Каждый удар отдавался в голове пульсирующей болью.
Я с тоской на все это взирал и думал, как же меня все это достало. Абсолютно ничего не хотелось, только разве быстрее поехать домой, и то, только чтобы уйти отсюда. Видеть никого не могу.
Чтобы не сидеть просто так, истуканом, я стал бессмысленно перебирать ноты, многочисленные листки с какими-то записями и схемами, делая вид, что занят очень важным делом. Ненавижу себя за это.
Меж тем напряжение нарастало, я чувствовал его все сильнее, чувствовал спинным мозгом. Даже не глядя ни на кого, я отчетливо представлял себе всю эту картину в студии.
Не в силах более терпеть, я молча положил инструмент, взял сигареты и вышел. Это был единственный выход в данной ситуации. И, хотя курить отчаянно не хотелось, иначе там можно было сойти с ума.
В коридоре, правда, было еще хуже. Из-за многочисленных дверей грохотала, нет, не музыка, что-то очень свирепое, на уровне болевого порога. Ощущение было, что ты где-нибудь в аду.
Сколько уже лет, а не могу к этому привыкнуть никак. Этот диссонанс непереносим на физическом уровне, все остальные уровни еще как то можно отключить. Панк, трэш, хард и черт знает что еще. Все это одновременно грохочет, визжит и пульсирует, уже вместе со всем зданием.
Сигаретный дым висит пластами, насыщенный ядовитым светом люминесцентных ламп, нелепо болтающихся на потолке. Вокруг кислая вонь и грязь. Не то чтобы какой-то определенный мусор, а просто все такое бессмысленно облезлое. Эти, на все возможные масти, железные двери, с наваренными на них невообразимыми ручками, вкривь и вкось. И тут и там торчат какие-то трубы, уродливая проводка и переполненные пепельницы.
Очередное бывшее промышленное здание, само по себе уже распространяющее безысходность. Бесконечный мертвый бетон. Грузовой лифт без дверей и ограждений, темнеет в углу пропастью.
Я закурил, выпустил дым в потолок и закрыл глаза. Как будто стало чуть легче, можно было представить, что ты где-то не здесь. Хотелось заткнуть также и уши, но это было бы бесполезно.
Такой вот он, рок-н-ролл. Изнанка любой романтики это совершенно невыносимые условия и бесконечная грязь.
Сзади стукнула дверь. Нарочито ленивой походкой, не глядя на меня, на ходу закуривая и сплевывая на пол, подошел Птица.
— Заколебало все. Без толку. Домой сейчас поедем.
— Давно пора. Ничего сегодня уже не выйдет, только вытошнит разве.
— От чего это тебя вытошнит?
— Да уже от всего.
— Да-а, может.. Чего-то я не знаю, что дальше делать. Старик наш просто достал меня сегодня, сил нет. Скучно как-то все.
Я тоже не знал что делать, и делать ничего не хотелось, не хотелось даже говорить. И я молчал.
— Ладно, пошли собираться.
Потом опять эта осточертевшая дорога к метро. Как будто полжизни одна и та же. Осень, темно, все вокруг отвратительно мокро блестит, бесконечные развалины промышленных корпусов с темными бойницами выбитых окон.
Ребята говорят ни о чем. Барабанщик наш даже немного повеселел, ничего его не берет.
Все откровенно напоминает конец света, он должен быть именно таким.
Тошнота.
Полчаса трясет в метро, с пересадкой. В полночь я дома. Постель и пустота.

***

Музыка. При чем здесь музыка? Теперь, здесь, все это похоже на бред. Вместо того, чтобы искать первопричину, я словно растворился в своих сентиментальных воспоминаниях.
Не очень-то созидающая это идея, копаться в собственной памяти, в поисках неизвестно чего. Надо думать, ничего там конструктивного нет, только ощущение потом всегда остается гадостное.
И вообще, когда не думается, думать о чем-то важном бесполезно и даже опасно. Ничего хорошего из этого точно не выйдет.
Может, конечно, слишком легко я от всего отмахиваюсь. Не получается и не надо. Но ведь есть такие тонкие вещи, которые очень легко спутать, потерять. Можно пройти их напролом и в итоге получить совершенно противоположный результат и окончательно зайти в тупик.
Теперь надо что-нибудь сделать, просто так, ради того, чтобы что-нибудь сделать. Оставалось всего-навсего выбрать свой путь.
Я снова огляделся. Налево, прямо или направо? Не такой уж большой выбор. Как-то знакомо и одновременно пресно это звучит. Но, на сей раз, выбор неизбежен.
Двигаюсь прямо.
Выбор в условиях полной неопределенности. Неопределенность внутри и неопределенность снаружи. Интересная связь. Может это и есть объяснение?
Но что эта моя внутренняя вездесущая неопределенность по сравнению с теперяшней действительностью? Ведь, может быть, именно теперь вокруг происходит нечто значительное, как минимум необычное. И может именно в этом и есть выход? Распутать этот бесконечный клубок в своей голове и распутается лабиринт коридоров, открывая передо мной выход отсюда?
Хотя, если это так, если лабиринт, в котором я теперь нахожусь, является следствием моего путаного сознания, тогда дело гиблое. Есть вещи, к которым лучше не прикасаться. Болото.
Правда теперь, здесь, я смотрю на себя в той жизни, будто со стороны. Со стороны должно быть виднее.
Работа – дом, дом – работа. Я слишком долго двигался по этому кругу как в полусне, молча. Иногда за секунды пешком пролетая кварталы и острова. И тогда город остается как за стеклом.
Или же наоборот, застревая где-нибудь в чреве его, словно на чью-то целую жизнь. И наблюдая потом эту вечность из окна автобуса, застрявшего в пробке, какую-нибудь подворотню, ведущую, похоже, в иную реальность. Или уснувший в этой же вечности такой же вечный тупик, случайно выхваченный во тьме желтыми уличными фонарями.
И тогда реальность напоминает иностранный фильм с любительским переводом. Сам перевод слышно отчетливо, а настоящие звуки из фильма еле долетают до тебя, как через вату.
А потом вдруг реальность распахивается передо мной, всеми пронзительными деталями и красками своими. Так, словно я в первый раз в этом городе, и только что въехал в него откуда-то на такси.

***

Мои размышления опять завели меня не туда. Все это поверхностная чушь!
Музыка, работа, все это теперь смешно! В каждой из этих сфер лишь бледная проекция реальности, лишь какая-то малая часть. Все это невозможно объединить во что-то единое. Я это хорошо понимаю именно теперь, отсюда, из этого моего коридора.
Может потому, что здесь ничего такого никому не надо. Здесь нет никого, кому что-нибудь из этого могло бы понадобиться. Здесь нет никого.
Вдруг я как-то сразу устал. Устал от этих бесконечных, никуда не ведущих размышлений. Устал чуть не до темноты в глазах.
Коридор, качающийся из стороны в сторону, словно некий призрачный маятник, только усиливал подступающую тошноту. Бесконечные стены двигаются, как кажется, уже прямо на меня. Из ниоткуда в никуда. Бесконечные стены со всеми этими дверными проемами. То слева, то справа. С дырявым линолеумом на полу. С поворотами то и дело. Настоящий лабиринт.
Я с тоской оглянулся. Спереди и сзади, даже слева и справа, ничего кроме коридора. Весь мой мир сузился теперь до него, с закрытыми, будто мертвыми дверьми.
Однако я с удовольствием сейчас чего-нибудь бы выпил. Прекрасный выход из любого затруднения. Хотя бы на время.
Мой внутренний мир меня удручает. Он словно бы под воздействием ограничивающего меня пространства и сам сузился в лабиринт абсурда. Теперь осталось все свести к жизни и смерти. И можно больше ни о чем не думать.
И все-таки, как я избирательно требователен. Все мне подавай условность и, одновременно, безусловность. Все правила какие-то, которых изначально нет.
Неужели в моей голове между возвышенно чахоточным романтизмом и условно-рефлекторным иррационализмом больше не осталось места для чего-то эгоистично будничного? Без всяких там крайностей.
Все-таки окружающий антураж определенно придает особый ход моим мыслям. Все это результат продолжительного и бесполезного мозгового движения. Что-то типа недержания.
Любой поворот коридора налево сопровождался соответствующим поворотом направо, уводя меня куда-то в одном направлении все дальше и дальше.
Окончательно пробудился я уже в пути. Теперь мучительно хотелось почистить зубы и помыться. А лучше всего принять душ, можно даже холодный. И чашку кофе. Я все бы отдал за простую чашку горячего крепкого кофе. И чем крепче, тем лучше. Про завтрак я старался даже не думать.
По бокам монотонно мелькали двери. Иногда над ними или рядом с ними попадались полустертые таблички, обрывки плакатов или схем. Но разобрать, что-либо членораздельное, мне не удавалось.
Стены были выкрашены по-разному. Сначала они были неопределенно желтого цвета. Потом, после первого поворота, стали зеленые. А теперь уже какие-то серые. Стены были выкрашены не до потолка, обрываясь где-то на уровне моего роста. А дальше, до самого верха, оставались неизменно грязно белые, как и сам потолок.
Словно переходишь по одному коридору из одного дома в другой. Даже высота потолка, по-моему, была разная. Или, может быть, этот коридор идет где-то глубоко под землей? Как туннель метро, например? Или бомбоубежище.
Что-то пока не видно ему ни конца, ни края. Пожалуй, это самый длинный коридор из всех, что встречались мне до сих пор. Интересно когда и кто тут был в последний раз? Ведь кто-то когда-то тут шел так же как я, шаркающей походкой, куда-то там. Наверное, в отличие от меня, он знал, куда он идет. У него была вполне конкретная цель. Или же он искал какой-то определенный кабинет, какого-то там человека. Или же кто-то брел по этому коридору как я, не зная, где он находится. Без цели и без времени, неизвестно зачем и куда.
Раньше здесь, наверное, было людно. Хлопали двери, сновали туда-сюда люди. Все такие деловые или наоборот мающиеся от безделья в клубах сигаретного дыма.
Я внутри какого-то строения, какого-то дома. Это очевидно. Но если это просто здание, то оно поистине гигантское. По-моему, я шел уже несколько часов, не сворачивая, и, хоть совсем перестал ориентироваться во времени и пространстве, прошел довольно много. Я думаю несколько километров. Какое здание может обладать такими размерами?
Хоть я соображал теперь не важно, мне было ясно, что таких зданий не бывает. Это невозможно. Бред.
И, тем не менее, я нахожусь именно в таком здании. Если конечно никто не шутит со мною злую шутку. Или я снова хожу по кругу, как заводная игрушка.
А если это здание бесконечно? Может ли существовать бесконечное здание? С одной стороны, почему бы и нет. А с другой, ведь должен же был его кто-то построить. Кто-то обладающий бесконечным количеством времени.
Такие коридоры я раньше видел разве в очень старых домах, где они вьются как кишки, запутывая в себе любого человека, посягнувшего на их чрево. И то, что коридор не был абсолютно прямым, было даже хорошо. Я не видел бесконечной этой дали впереди и позади себя. Зрелище было бы не для слабонервных. Рискнул бы я отправляться в путь, наблюдая впереди себя лишь бесконечную пустоту?
А может это какая-то моя основная стезя? Мой путь, предстоящий или уже пройденный?
Или это сам я? Мое Я, мой мозг, его извилина? Самая длинная и безнадежно прямая. Извилина, уводящая меня все дальше. Дальше всего остального сущего, и уводящая в никуда.
Я даже не пытаюсь отвечать на эти вопросы и рассматривать их как, собственно, вопросы. Я не воспринимаю даже то, что сейчас у меня под ногами.
Только, где-то во второй половине дня, когда я уже был на грани отчаяния, коридор наконец-то закончился. Как будто его вдруг оборвали на полуслове.
Он просто закончился и все, тупик. Это было так неожиданно, что я не сразу в это поверил. Мне все казалось, что где-то есть еще какой-то поворот или ответвление. Что-нибудь.
Но нет. Никаких поворотов. Лишь сбоку уходила куда-то вниз винтовая лестница.
Так что это еще не совсем конец.
Я остановился немного перевести дух, перед тем как неизбежно спуститься вниз, в новую неизвестность.

***

Потом была типография. Я сам ее так назвал. Просто чтобы как-то назвать, исключительно для удобства.
Лестница, по которой я спустился туда, оказалась чугунной и очень крутой. Как в каком-нибудь древнем музее.
Почему я подумал, что это типография? Даже не знаю. Мне показалось, что это помещение было похоже именно на типографию.
Я спустился в длинный зал с высоким сводчатым потолком. Тут и там, на потолке, горели лампы дневного света. Но при этом было не намного светлее, чем в коридоре.
Весь зал был заполнен огромными, нелепого вида машинами и устройствами. Ржавые, покрытые паутиной и пылью, они загромождали собой почти все пространство. Как будто их складировали сюда, отслуживших свой век где-то еще. Складировали в течении довольно долгого времени.
Но при всем притом работали на них именно здесь. Это было видно по всему. По любовно организованным рабочим местам у каждого такого агрегата. По электрической подводке и грудам отпечатанных материалов, разложенных вдоль стен. Табуретки, столы, тумбочки, выцветшие календари, стаканы в подстаканниках, как в поезде, чайник, тускло поблескивающий под одним из ближайших столов и куча мусора на полу. Кое-где на стене на крючках висела рабочая одежда. Что-то типа халатов непонятного уже цвета. На вешалке, слева от лестницы, висел зонтик, старое пальто со шляпой и старый плащ. Под вешалкой стояла пара калош и один ботинок. У стен, помимо отпечатанной продукции, громоздился огромный рулон чистой бумаги, такой уже старой и пожелтевшей.
Какое-то время я просто стоял и разглядывал все это новое для меня окружение и заполнявшие его детали. После целого дня ходьбы по коридору это было что-то настолько непривычное, что я не сразу осознал, что именно изменилось вокруг меня.
Постояв еще немного, я медленно и неуверенно побрел вглубь зала.
Пол был кафельный. Обычные такие плитки, какие можно увидеть в любом общественном туалете. Такие коричнево-красные, изрядно потертые. Стены покрашены в бледно зеленый цвет, но местами краска так облупилась, что под ней пятнами проступала другая, то ли бледно-розовая, то ли красная.
Все это, вместе с многочисленными трещинами, проводами, клочками и многочисленными подтеками, сливалось в неопределенный пестрый фон. На этом фоне железные машины, вздымающиеся местами чуть не до потолка, выглядели величественно и вместе с тем агрессивно.
Заинтригованный, я подошел к одной из них. Ржавчина и грязь уже начали придавать ей какие-то новые очертания, заполняя и сглаживая собой многочисленные технологические отверстия и отдельные мелкие детали. Ее предназначение было для меня загадкой. Что-то типа пресса. Я вообще никогда не был силен в печатном ремесле. Вернее я ничего про это не знал. А тут еще, в этом моем состоянии..
Было совершенно непонятно, сколько всему этому может быть лет. Год, десять или сто. А может и все пятьсот. Здесь, как и в коридоре, казалось, что время не существует. Или оно имеет совершенно другой характер. Другую протяженность и скорость.
Я дотронулся до металла. Он и на ощупь оказался металлом. Хоть какая-то достоверность. Ни теплый и не холодный, твердый и безразличный. Я чувствовал этот металл, чувствовал пыль на его поверхности и больше ничего.
Но все одно меня не покидало чувство нереальности. Будто я во сне, долгом, кошмарном, нелепом сне. И в любой момент я могу проснуться. И все закончится, оставив после себя лишь обрывки смутных воспоминаний. Воспоминаний, никак не укладывающихся во что-то целое, как это обычно бывает после бредового сна.
Я присел на стоявшую рядом с виду чистую табуретку, все так же опираясь одной рукой о станок, будто боясь потерять ту связь с материей, которую я уже для себя нащупал.
Посидев так какое-то время, я попытался в который уже раз посмотреть на все это трезвым взглядом. Вытянув ноющие ноги, в наслаждении от этой приятной перемены своего положения, я пытался размышлять, логически осмысливая то, чему я стал свидетелем. И, в очередной уже раз, я осознал свою совершенную беспомощность.
Тогда я решил действовать. В меру своих возможностей, конечно. Пересилив себя, я встал, встряхнулся и пошел дальше, обходить это царство железа. От одной нелепой технологической формы к другой.
Будь что будет, не сидеть же сиднем. В общем, здесь было даже интересно. Как в музее.
Как это я сразу определил в этих грудах железа типографию?
Попадались весьма и весьма интересные механизмы. Я проходил мимо них и ощущал всю свою беспомощность перед их величавой монументальностью. Возможно, я уже был не способен на какие-то другие эмоции.
Я находил много интересных вещей. Это были всякие мелочи вроде предметов одежды, весьма неожиданных здесь. Вроде наполовину разодранного на тряпки фрака, совсем новых пляжных шлепанцев и огромных меховых рукавиц. Попадались различного рода инструменты. От отверток и пинцетов, валяющихся где попало, до гигантских кувалд и разнообразных разводных ключей. Был даже один ржавый топор и не менее ржавый, но непомерно огромный коловорот. Он стоял, прислоненный к стене, столь незыблемо, будто появился там в один прекрасный момент, да так и оставался не тронутый столетиями.
В общем, полным-полно всякого хлама.
До конца зала я так и не дошел. Сделав небольшой круг, я вернулся к давешней табуретке и снова присел отдохнуть.
Голова гудела от усталости. Никакие мысли так и не приходили, зато пришла апатия. Я почувствовал, что глаза сами собой закрываются. Еще немного, и я усну прямо здесь, на этой табуретке.
Я не хотел спать прямо здесь. Во-первых, неудобно, а во-вторых, что-то в этом зале необъяснимо тревожило меня. Кое-как поднявшись, я побрел искать место для ночлега. Тут, справа от лестницы, по которой я спустился, я заметил небольшую дверь. Она приютилась в самом углу так, что сразу я ее и не заметил. Да и лампа над этим местом почему-то не горела.
Эти лампы располагались на большом расстоянии от потолка, где-то посередине, спускаясь оттуда на длинных металлических кронштейнах. Сам потолок при этом тонул во мраке.
Я подошел и осторожно потянул за ручку. Дверь оказалась незапертой, несмотря на многочисленные замочные скважины, зиявшие под ручкой. За дверью стояла непроницаемая темнота, но справа я нащупал выключатель.
Щелкнув, загорелся неяркий, но приятный свет. Комната оказалась маленькой и уютной. Уж не знаю, что было здесь раньше. У стены стоял небольшой с виду мягкий диван, с тумбочкой и настольной лампой в изголовье. В другом углу приткнулся небольшой холодильник, а рядом с ним узкий высокий шкаф, под завязку забитый какими-то папками и бумагами. Еще посреди комнаты стоял письменный стол и стул. Что-то типа кабинета.
Я закрыл за собой дверь и еще раз оглянулся вокруг. Справа в углу я заметил камин.
Камин? Откуда здесь камин? Действительно камин, и рядом стопка дров. Совсем немного, буквально на пару растопок. Под ногами был уже не шуршащий кафель, а линолеум, местами здорово стертый, но, в общем, достаточно чистый.
Удивившись сперва, я вновь почувствовал смертельную усталость. И, уже ни на что больше не глядя, чуть только добравшись до дивана, я плюхнулся на него и моментально уснул.

***

Проснулся я от непрекращающегося, надоедливого шума. Казалось, земля под ногами ходила ходуном. Это был шум множества работающих механизмов. Иногда казалось, что среди лязгов, стуков и общего гула, раздавались не то шаги, не то чьи-то голоса.
Сначала я долго не мог отойти от сна и поверить своим ушам. Не мог совместить то, что я слышал с этим вчерашним покинутым залом и пустынными коридорами.
В любом случае я не спешил вставать, хоть это и может показаться странным. Наверное, я просто испугался. А может, просто не спешил разочаровываться. Но бесконечно так лежать было невозможно. Я стянул с себя покрывало и сел, неуверенно глядя на закрытую дверь, из-за которой и раздавался весь этот шум.
Наконец решившись, я встал, тихонько подошел к двери и осторожно ее приоткрыл.
Звуки сразу многократно усилились. Так что оглушенный, я даже несколько отпрянул назад. Передо мной предстал все тот же зал и одновременно совершенно другой.
Казалось, везде что-то двигалось. Некоторые механизмы работали. Они крутили своими огромными колесами, что-то перемещали внутри себя, прессовали и обрезали.
По всему помещению грудами валялись листки с отпечатанными текстами и непонятными графическими изображениями. Все это сопровождалось неимоверным грохотом, скрипом и лязгом. Не хватало только клубов пара да разинутых раскрасневшихся печей, вечно жадных до угля.
Было так много движения, что охватить взглядом все сразу было невозможно. То тут, то там, мне мерещились фигуры людей. Ведь за сутки тишины и забвения я впервые вижу, что что-то происходит, причем прямо здесь и сейчас.
Я стал осторожно продвигаться вглубь зала, каждый раз осматривая пространства, открывающиеся за очередным аппаратом. Казалось, стало немного светлее. Так, будто откуда-то извне сюда проникал дневной свет. Хотя может мне так казалось со сна. Я до сих пор еще не проснулся окончательно.
По крайней мере, здесь что-то меняется. Мне казалось, что все это очень важно. Не то, чтобы у меня сразу появилась надежда. После вчерашнего хождения по коридорам отчаяние мое никуда не делось. Но я был более чем заинтригован. Во мне пробудился интерес. Я был далек от апатии, еще вчера посетившей меня перед сном.
Будь что будет. Только пусть что-нибудь происходит. Иначе можно сойти с ума.
Продвигаясь все дальше, я видел изменения, произошедшие здесь со вчерашнего вечера. Вещи лежали не на своих местах. Были передвинуты стулья и табуретки. Появились новые вещи. Зрительная память быстро выявляла в общем хаосе эти незначительные изменения. Тут явно кто-то был.
И тут я увидел этого кого-то. Я увидел человека. Первого человека за сутки.

***

Он сидел на стуле, за очередной работающей махиной, чем-то похожей на прокатный стан, скрючившись над какими-то бумагами.
На нем был обычный рабочий халат черного цвета, а на голове маленькая черная вязаная шапочка. Довершали одеяние никчемные серые брюки и огромные ботинки, давно не чищенные и изрядно поношенные. Все в его одежде и его позе было обычным, будто он сидел так каждый день из года в год.
Он не слышал, как я подошел. Или просто не обращал ни на что внимания. Я же не решался обратиться к нему, стараясь рассмотреть его получше.
Тут он сам оторвался от бумаг, лежащих перед ним, поднял глаза на станок перед ним, казалось, размышляя о чем-то. Потом, взглянув в мою сторону и заметив меня, еле заметно кивнул и тут же снова вернулся к своим бумагам.
Мое присутствие явно его не удивило. Можно даже сказать, что мое присутствие его никак не задело. Хорошо, что он вообще меня увидел. Распознал как живое существо, равное себе, как человека. Можно было подумать, что люди здесь так и шныряют туда-сюда, как в метро в час пик.
Я был весьма удивлен. Я ожидал какой-то другой реакции. Меж тем реакции как раз и не последовало.
Я подошел к нему ближе. Рядом с его стулом стоял помятый коричневый портфель. Еще в углу появился какой-то рулон, наверное, чертежи или просто листы ватмана. На столе перед ним помимо бумаг валялась куча карандашей, ручка, линейка и резинка.
Вчера всего этого здесь не было. Я точно это запомнил, потому что именно отсюда я вернулся назад, отложив дальнейший осмотр на сегодня.
Я подумал, как бы его окликнуть. Иногда, если не сделать этого сразу, кажется что это вообще невозможно. Совершенно непонятно как.
Но не мог же я уйти просто так. Я должен с ним поговорить, задать пару вопросов. В любом случае надо было попробовать. Вряд ли я чем-то рискую. Надо решиться и все, а дальше само как-нибудь.
— Послушайте, а вы здесь откуда? И что вы здесь делаете?
Он повернулся ко мне и уставился мне прямо в глаза, не проронив при этом ни звука.
— Я, похоже, заблудился. Вы можете сказать мне, где я нахожусь. Как называется это место?
— Это печатная мастерская городского архива. Типография, если угодно. Я здесь работаю. А вы разве нет?
— Простите? Вы же меня здесь в первый раз видите. Как я могу здесь работать?
— Разве?
— Простите что? Как мне отсюда выйти? Вы не подскажете?
— Куда выйти? Куда вам надо?
— Просто выйти, я не знаю куда. Я не знаю, что это за здание и где оно находится. Мне просто надо выбраться отсюда.
— Это совсем не так просто, как вам кажется. Не зная, куда вам надо, отсюда никуда не выберешься. Да и откуда угодно, пожалуй.
Он говорил медленно и не очень внятно. Шум еще больше делал его речь неразборчивой. Он уже не смотрел на меня, глядя куда-то сквозь, в никуда, и, казалось, думал о чем-то своем, со мной никак не связанном.
Я же, увидев человека, моментально и окончательно проснулся. Но после нескольких его фраз на меня опять стала наваливаться туманная пелена. Не рассчитывая уже на внятный ответ, я продолжаю разговор.
— И все-таки. Что находится за этим залом? Ведь в том конце зала есть выход?
— Для кого выход, а для кого и вход, — резонно заметил он.
— Ну, хорошо. А что там за входом? Куда я могу попасть, если пойду в ту сторону? Что там дальше?
— Там лестница, естественно. Вы будто не знаете? Вы же как-то сюда вошли.
— Простите, это может показаться странным, но я здесь уже сутки. И пока еще ни одного выхода или входа не видел. Я спустился сюда по той винтовой лестнице. Также до сих пор я не видел здесь ни одного человека.
— Простите, но я вас не понимаю..
— Что же тут непонятного? Я здесь уже сутки и до сих пор не знаю, как мне отсюда выйти.
— А куда вам надо?
— Ну, хотя бы на улицу. Я могу спуститься по той лестнице и выйти на улицу?
— Не знаю. Я не совсем понимаю, чего вы все-таки хотите и куда вам надо?
— А кроме вас тут есть еще кто-нибудь?
Я начал подозревать, что мой собеседник не совсем адекватен, ибо простой вопрос его откровенно ставил в тупик. Или я за вчерашний день разучился разговаривать с людьми? Вряд ли.
— А кто вам нужен? – спросил он и опять посмотрел на меня, неприятно сощурившись и разглядывая меня в упор.
Лицо у него было не старым, но и не молодым. Изрядное количество морщин придавало ему суровость, строгость какую-то, но при этом лицо не выглядело умным и приветливым. Скорее бесстрастным и упрямым. Я вяло уже продолжал.
— Я бы хотел поговорить с кем-нибудь еще. Здесь есть кто-нибудь кроме вас?
— Так кто вам нужен, молодой человек? Что вы, в конце концов, хотите?
— Мне просто надо выбраться из этого здания, наружу. Вы понимаете меня? Я спустился сюда по той винтовой лестнице, – я показал по какой. – Теперь, если я выйду отсюда через ту дверь, куда я попаду? Смогу я там выйти из этого здания?
— Молодой человек, я вас не понимаю. Вы выйдете там на лестницу. Куда еще здесь можно выйти? Если вам нужна лестница, то вам в ту дверь. Скажите, наконец, куда вам надо? И что вы вообще здесь делаете?
Он явно начинал раздражаться, и, видимо, откровенно меня не понимал. Или не хотел понять. Я тоже уже утомился, и, к тому же, понял, что добиться чего-либо от него мне не удастся.
Схожу, ей богу, посмотрю сам, что это за лестница. Может встречу еще кого-нибудь, более понятливого.
Сухо поблагодарив и распрощавшись с этим гражданином, я направился к видневшимся в другом конце зала дверям, за которыми должна была быть обещанная лестница. При этом, оглядываясь по залу в поисках других людей, я более никого не увидел. Этот же тип, после разговора со мной, опять уткнулся в свои бумаги, как будто меня и не было в помине.
Пройдя через весь зал, до самого его конца, я подошел к дверям и взялся за ручку. Скрипнув, еле слышно, дверь открылась, и я увидел лестницу.

***

Невозможно что-либо объективно оценивать, когда ты не уверен в своем непрерывном существовании. И это был как раз мой случай.
Дело в том, что с момента, как я открыл дверь, до того момента, как я оказался на лестнице, объективно прошло гораздо больше времени, чем это показалось мне. Волей неволей, мысль, которую я отгонял от себя все эти два дня, все настойчивей проявляется у меня в голове.
А может проблема только во мне? Во мне одном? Может я сошел с ума?
Но это слишком страшно и глупо как-то. Хотя, смотря с чем сравнивать. И даже если это так, мне кажется, я до последнего не смогу в этом сознаться даже себе. А может и никогда не смогу. И в первую очередь себе.
Так что, если это правда? И я все это время, или уже гораздо дольше, брожу, то ли в лабиринтах своего сознания, то ли по коридорам какой-нибудь психушки, воображая себе бог знает что.
Я попытался представить себе все это со стороны. Происходящее теперь представлялось мне в виде постановочного спектакля. Все тщательно отрепетировано и потому выглядит совсем уже абсурдно.
И если меня не было на этой треклятой лестнице какое-то там время, то где я был? И почему я решил, что меня здесь не было хотя бы даже минуту? С чего?
Вокруг стояла мертвая тишина. Еще совсем недавно было как-то не так. Я повернулся к дверям, откуда я только что вышел. Оттуда не раздавалось ни звука!
Рванув на себя дверь, я ринулся обратно.
Тишина, и никого. Та же картина, что и вчера. Те же станки стоят на своих местах, один за другим, теряясь в полумраке зала. Явно стало темнее, теперь я уже был в этом уверен.
Я бросился по залу туда, где я только что, казалось, говорил с человеком. С живым человеком. Может единственным человеком здесь.
Мой бег отдавался гулким эхом. Уже по нему было понятно, что здесь кроме меня никого больше нет.
А может, и не было? Где доказательства? Моя собственная память не в счет. Теперь наверно уже не в счет.
Вот он этот стол и этот табурет. Никого. Ни человека, ни его вещей. Нет даже ощущения, что недавно здесь кто-то был. Разве что с тех пор прошел не один час.
Может быть где-нибудь там, в конце зала, в той комнате, где я ночевал? Я побежал дальше. Побежал, будто боясь опоздать.
Опоздать? Но куда? Куда я так спешил? Кого хотел настигнуть? Вот он конец зала. Вот она та дверь.
Дверь, как и тогда, была открыта. Там внутри естественно никого. Та же комната, ничего не изменилось. Все, как я оставил здесь утром.
Я присел отдохнуть, перевести дух. Все-таки зал не маленький. Страшно захотелось вдруг пить.
Я подошел к холодильнику и заглянул внутрь. Больше искать было просто негде. Все на виду.
В холодильнике оказался пакет молока. Треугольный такой пакет, пирамидкой, и, к тому же, не распакованный. Но сколько он здесь пролежал? Да и холодильник вроде как не работает. На дату смотреть было бессмысленно.
Я вскрыл пакет и осторожно понюхал. Вроде молоко как молоко. Осторожно попробовал на язык. Да, молоко, и вроде не кислое даже. Я жадно глотнул, и, распробовав, что молоко свежее, тремя глотками осушил весь пакет.
Немного полегчало. Чуть-чуть.
Я посидел еще немного и решил осмотреть весь зал еще раз. Рассмотреть все более тщательно. Мало ли что.
Часа два как заведенный, я бродил среди агрегатов, механизмов и немногочисленной мебели, рассматривая содержимое столов и шкафов, поднимая с пола все, что там валялось. Я просматривал любые мелочи, не понимая при этом, что ищу, что хочу найти в этом, никому не нужном, мусоре. Все эти вещи умерли уже давно и ничего и никому не способны были рассказать.
После этих бесплодных поисков, я как то сразу очень сник. Пребывая в отрешенном состоянии, я снова вышел на лестницу.
К счастью лестница была все та же. Лестница как лестница. Разглядывая ее, я плотно закрыл за собой дверь.

***

Все заходит в тупик. Все запутывается еще больше, а ведь я уже начал верить в благополучный исход. Увидев человека, я думал, что вскоре все как-нибудь разрешиться. А теперь эта лестница. Куда она ведет?
Я заглянул вниз, но ничего не увидел. Все уже через пару пролетов тонуло во мраке. Я разглядел только бесформенную груду какой-то мебели. То ли столы со стульями, то ли просто какие-то доски. Как это обычно бывает под лестницами. Обязательно что-нибудь да навалено.
Так что, вполне возможно, что там очередной тупик. Еще один тупик.
Наверху по лестнице было светлее и как-то более обнадеживающе, что ли. Насколько высоко уходит лестница вверх, отсюда было не видно. Пролеты перекрывали друг друга в проеме. Постояв еще с минуту в нерешительности, я двинулся туда.
А что собственно оставалось делать? Тут уж думай не думай, назад мне хода не было. Вниз еще успею, если что. Не очень-то хочется забираться мне в ту темноту внизу. Все-таки наверх лучше всего. Сверху и видно лучше.
Лестница была такой же, видавшей виды, как и все здесь. Те же давно некрашеные стены, уже не понятно какого цвета. Те же тусклые лампочки, не способные до конца развеять этот полумрак, поглощающий здесь все и вся. Старинное здание. Интересно, сколько ему может быть лет?
И, что хуже всего, ни одного окна. Это меня угнетало с самого начала. То ли ты где-то под землей, то ли в каких-то промышленных катакомбах.
Мне опять стало не хорошо. Навалилась апатия, стало трудно дышать. Все тело окутала слабость, аж коленки подгибаются. Все-таки, что-то со мной явно не в порядке. Очень похоже на помутнение рассудка, как это ни печально было бы признавать. Слишком нехорошие симптомы.
Правда, какими именно симптомами сопровождается это помутнение, я представлял себе весьма смутно. Другое дело, что против раскоординации во времени и пространстве, против всех этих бесконтрольных воспоминаний и галлюцинаций трудно было возражать.
Я вспомнил про человека в типографии и непроизвольно пожал плечами.
А теперь еще и полуобморочное состояние. Надо как-то держать себя в руках. Когда совсем не на что надеяться и все беспросветно, так лучше об этом как-нибудь забыть. По крайней мере, стараться не думать. Мне остается лишь двигаться дальше. В надежде если не на выход, то на помощь.
Преодолев еще пару пролетов, на очередной лестничной площадке я увидел дверь. В отличие от той, что была внизу, эта была как обычная дверь в квартиру. Небольшая такая двухстворчатая дверь.
Она, естественно оказалась закрыта. Все возвращается на круги своя. А то расслабился, раскатал губу. Люди ему привиделись, собеседники. А ведь ничего не меняется. Еще пара пролетов – еще одна дверь. Уже проходя мимо, машинально дергаю ручку и вдруг обнаруживаю, что она не заперта.
Интересно. Главное без резких движений. Нам душевнобольным главное что? Главное – это покой! Покой и только покой. Спокойствие во всем.
Совершенно спокойно открываю дверь и захожу в небольшой коридор, из которого в свою очередь выходит еще несколько дверей. Свет не горит. Свет идет откуда-то сверху, из небольших окошек над дверьми. Окошки то ли замазаны чем-то, то ли просто грязные. Свет сквозь них еле проходит. Над некоторыми дверьми эти окошки совсем темные, над другими нет.
Похоже на поликлинику. Что, в общем-то, было бы не плохо в моей ситуации.
Но, пока, ни звука. Что дает мне повод думать, что и здесь никого нет. Ладно, посмотрим. Я никуда не спешу. Нет, так и нет.
Первая дверь, как и ожидалось, оказалась запертой.
Как будто чья-то жизнь. Череда открытых и закрытых дверей.

***

Я чувствовал этот замкнутый круг как никогда. Помощи ждать было не откуда. Бежать не куда, да и не от кого. Все в пустую.
Неожиданно я впал в такую тоску, что мне даже физически стало тяжело. Но буквально через минуту состояние снова изменилось, стало вдруг совсем все равно.
Двери были заперты, заперты одна за другой. Я шел и дергал за ручки, не соображая уже, зачем я это делаю. Все же разум мой помутился. А если еще и не помутился, то совсем недолго осталось.
Что вообще есть сумасшествие и с чего оно начинается? Вдруг или постепенно стираются эти призрачные грани между разумом и сумасбродством? Достаточно ли одного какого-то сдвига в сознании, чтобы навсегда потерять себя?
Наверное, бывает по-разному. Но как это теперь происходит у меня? Я уже сошел с ума или это пока только прогрессирует и есть шанс остановить этот процесс?
Я просто пытаюсь анализировать. В качестве некой терапии, что ли. Если я не пойму, что со мной происходит или не происходит, я стану бессилен сделать хоть что-нибудь, чтобы выбраться. Но пока мой недуг был явно сильнее меня, слишком много факторов и все на его стороне.
Я был столь озабочен своим самочувствием, что даже не сразу распознал открытую дверь. Пятая по счету дверь оказалась не запертой. Обнадеживающая цифра. Ни о чем более не думая, я вошел внутрь.
Первое, что бросилось в глаза, было окно. Обычное окно, разве только непривычно высокое. И хоть я был в расстроенных чувствах, наличие окна меня поразило так, будто это какая-то диковина, никем невиданная раньше. И только потом я оглядел уже само помещение.
Оно было небольшим, но из него выходила еще одна дверь, которая располагалась справа от входа. У окна стоял стол, до самого подоконника заваленный книгами. Книги стояли и на столе и на подоконнике штабелями, загораживая собой почти весь оконный проем.
Слева от окна, в углу, занимая, чуть ни треть комнаты стоял огромный, необъятный шкаф. Он возвышался метра на два, не меньше. Верх его терялся в вышине.
Справа от окна стояла кровать, скажем так, не совсем убранная. Здесь кто-то совсем недавно лежал. Скорее даже ночевал здесь.
Ютясь с краю стола, на свободных от книг местах, стояли тарелки, стаканы и пара бутылок. Под столом скрывались то ли две, то ли три табуретки.
Все. Больше вроде ничего из мебели видно не было.
За окном было темно. И было непонятно, то ли это темнота на улице, то ли там вообще не улица. А может это вовсе и не окно, а только кажется мне таковым?
Пробраться к нему не было никакой возможности. Вернее, конечно, пробраться было можно, но это стоило бы неимоверных усилий. Пришлось бы сначала убрать все это нагромождение книг.
На такой подвиг так сразу я был не готов. И, как мне было не интересно, что там за ним, я решил сначала заглянуть во вторую дверь.
Меж тем, моя апатия куда-то испарилась. Пришло нездоровое возбуждение.
— Только спокойно. Главное, не давать воли чувствам, – говорил я себе, — хватит с меня этих неврозов. Я просто хочу быть тем, кто я есть. И тогда все сразу встанет на свои места.

 

II

Не смотря ни на что в жизни происходит очень много хорошего. Такого, о чем так просто и не расскажешь. Космические эмоции на грани моментального счастья. И это компенсирует очень многое, практически все.
Может не все, но все и не надо.
Воистину, все познается в сравнении. Но можно ли быть настолько интуитивно прозорливым, чтобы оценить, предвкусить все это в полной мере сразу. Оценить и продолжать ценить без компромиссов и сомнений?
Даже и не знаю. Что тут скажешь теперь. Теперь, когда я сомневаюсь в самом своем рассудке. С другой стороны, сомнения есть движущая сила любого мыслительного процесса.
Казалось бы банальная мысль, но теперь для меня будто вывернутая наизнанку. Теперь мне даже становиться интересно, чем все это закончиться.
Ведь попасть в такой переплет удается не каждому. Какой богатый материал для изучения. Какая смена окружающего интерьера. Какой отрыв от приевшейся каждодневной реальности.
Ведь действительно, я словно бы в зазеркалье. Кто знает. Может именно так оно и есть.
Да, зазеркалье. Это было бы неплохо. Это мне нравиться куда как больше. Вот ведь, как назовешь так оно и воспринимается.
Но, как оказалось, я был совсем не готов ни к чему подобному. Я, который так хотел выбраться куда-то еще. Я оказался не готов к восприятию иного. А что собственно я хотел бы увидеть с той стороны моих снов? Чего же я ждал, Господи?

***

Во второй комнате тоже было окно, абсолютно такое же. Но его почти целиком закрывала тяжелая непроницаемая штора. Здесь было почти совсем темно. И как назло выключатель я не нашел. Если бы не свет из предыдущей комнаты я бы вообще ничего не смог разглядеть.
Напротив окна вроде стоит диван. По бокам от него тоже какая-то мебель, но непонятно какая. Прямо напротив входа, стояло старинное большое трюмо, с огромным зеркалом. Только его и можно было хоть как-то разглядеть. Еще кресло. Или даже два. У окна и справа от трюмо. У окна еще один шкаф, похоже книжный. Ну, еще стул. И все. Вроде больше ничего.
Достаточно скромно, но все же побогаче, чем в первой комнате.
Я сразу направился к окну. Наконец-то я увижу, что это за место! Но я держал себя в руках. И вместо того чтобы броситься со всех ног, я не спеша подошел и отодвинув тяжелую штору.
За окном я увидел обычный городской двор, квадратный колодец. Только небольшой и узкий проход, темнеющий таинственной щелью, отделял этот двор от следующего.
Старые дома. Один жмется к другому. Слепые окна внизу, а перед глазами только крыши. Крыши без конца. Видимо, я где-то на последнем или предпоследнем этаже.
На улице была ночь или поздний вечер. Свет шел откуда-то снизу. Наверно от фонаря во дворе. Небо лишь слегка фосфоресцировало фиолетовым светом, отражая ночное городское освещение. Поэтому толком рассмотреть что-либо конкретное было трудно. Только общие очертания. Дома, крыши и все.
В том, что я увидел не было ничего необычного, хотя сам вид был абсолютно мне не знаком. Это я мог сказать даже ночью. Я никогда не был здесь раньше. Может это вообще какой-нибудь другой город? Хотя, что-то мне подсказывало, что это не совсем так. Этот город был очень похож на мой.
Я отошел от окна. И некоторое время глаза снова привыкали к полумраку. Все на своих местах. Хотя нет. Не совсем так. Там на диване что-то есть. Или кто-то?
Тут я увидел человека, он сидел на диване, с самого краю, и как будто пристально смотрел на меня.
— Здравствуйте, – сказал я ему, чуть кивнув головой.
— Здравствуй, – сказал мне какой-то знакомый на первый взгляд голос, – совсем не ожидал встретить тебя здесь. Какой, однако, сюрприз.
— А мы разве знакомы? Простите здесь темно, я почти ничего не вижу. Вы здесь живете?
— Включи торшер. Он там, рядом с трюмо, – посоветовал незнакомец.
При этом он продолжал сидеть и смотреть на меня. Мне показалось только, что я разглядел на его лице что-то вроде улыбки.
— Много света не надо. Торшера будет вполне достаточно, – продолжал говорить он, оставаясь при этом неподвижным, – не люблю слишком много искусственного света. Да и вообще так будет лучше. Ты, я вижу, теперь здорово не в себе.
Я послушно подошел к трюмо. Разглядел рядом торшер и, нащупав выключатель, зажег свет. Свет был мягкий и приятный. Он шел, в основном вниз, из под большого красноватого абажура. Но, более или менее, освещал комнату, не мешая при этом глазам.
Потом я повернулся к собеседнику. Подтянул к себе стоявший неподалеку стул и сел напротив, пытаясь разглядеть его лицо.
Сперва я заметил в целом приветливое выражение лица и что-то знакомое в общих чертах. Так как он смотрел на меня не отрываясь и не мигая, я поневоле отводил глаза. Но каждый раз, опять глядя на него, отмечал для себя еще больше знакомых мне черт. При этом я не узнавал этого человека. Никто из близких мне людей не походил на него даже приблизительно.
Бросив взгляд в зеркало, я и там наткнулся на взгляд собеседника и снова отвел глаза. Но тут же непроизвольно снова посмотрел на него.
Бог мой! Да ведь это был я сам! Это был Я!

***

Что же нам снится, когда мы не видим сны? Невозможно допустить, что ничего не происходит в этот момент. Просто, по каким-то причинам, нам этого не показывают. Или же мы сами отказываемся смотреть.
В этот раз я видел лишь свет, он пробивался ко мне через сгустившийся мрак, как через густую крону высокого дерева солнечный свет.
И только под утро привиделось что-то такое.
Вроде как начинается новый день. И я еду куда-то. Из окна автобуса, проезжая мимо, вижу аварию. Две машины. Одна в другую уткнулись, носом в корму. Почти и без следов, не побитые, но все равно стоят, ждут чего-то. И стоят прямо на трамвайных путях. А за ними трамваев! Один, другой, третий, и так далее.
Водитель передней машины мечется, бегает вокруг да около. Зачем-то приседая, смотрит под передний бампер, будто ищет повреждения какие-то. А ведь стукнули то его сзади. И курит. Нервно курит, и смотрит вокруг. И женщина в его машине тоже сидит и нервно курит. И все смотрит куда-то в сторону, через стекло. И вожатый в трамвае, тоже женщина, сидит и курит. Но спокойно. Ей все равно.
Интересный пейзаж. С утра, да подобная композиция. Жить сразу хочется!
А я еду дальше. Куда-то, куда мне на самом деле совсем не надо. Но уже не так отрешенно. Уже как-то живее взгляд мой и веселее. Уж и не знаю от чего.
И не понять, то ли это сон был, то ли воспоминание. То ли раннее утро навеяло, то ли солнце такое пронзительное, будто зимним утром на тройке мчишься.
Я счел это хорошим предзнаменованием, ибо чувствовал я себя отдохнувшим и в прекрасном расположении духа. Я просто открыл глаза и увидел совершенно другую комнату. В том смысле, что на дневном свету выглядела она совершенно иначе, как-то радостнее. Я встал и первым делом подошел к окну.
За окном висели красивые кучевые облака, такие выпуклые и четкие, что хоть бери в руки и тискай их. По началу, ослепленный солнцем, я почти ничего больше не увидел. А когда глаза привыкли, разглядел вчерашние крыши, все сплошь под снегом.
И сразу мне стало ясно, что это другой город. Похожий на мой, но другой. Островерхие черепичные крыши, мансарды тут и там, масса башенок, и больших и малых. Отсюда все это выглядело будто бы игрушечным. Словно это какой-нибудь сказочный городок.
Чувствовалось, что за окном очень холодно. И снег искрился и пар валил как-то по-особенному.
Вообще-то все это было странно, ибо всего два дня назад была самая, что ни на есть осень. А то, что я видел теперь, больше всего напоминало самый конец зимы. Будто последние морозные дни. Но весна уже близко.
Я снова было расстроился. А потом подумал, что оно того не стоит. То, что я непосредственно вижу, совсем необязательно существует на самом деле. К этому уже можно было и привыкнуть.
Причем это правило было справедливым всегда. И здесь и там одинаково. Что есть вся эта видимость? То, чем мы ее называем в данный момент, и не более того. Что тогда времена года? Там, за окном? Сущие пустяки, одним словом.
Я внутренне расслабился и еще немного полюбовался на это ярко-голубое небо. На небо, которого я так давно не видел. По крайней мере, мне казалось, что я его не видел уже целую вечность. После чего я решился заглянуть в соседнюю комнату. Посмотреть, там ли мой давешний собеседник. Этот призрачный гость из зазеркалья.
Я уже сильно сомневался, было ли все это на самом деле. Или же просто приснилось мне. Но открыв дверь, я сразу его увидел. В том же длинном черном свитере, что и вчера. Небритый и всклокоченный. Он сидел на кровати, закинув ноги на стол, и читал. При моем появлении он сразу оторвался от книги, поднял свой взор на меня и улыбнулся очень успокаивающе как-то.
— Доброе утро! Чашку кофе? – спросил он меня, закрывая книгу.
— Доброе утро! С удовольствием, – обрадовался я, – было бы очень даже здорово.
— Один момент.
Он встал и, порывшись на столе, выудил относительно чистую кружку. После чего вышел вместе с ней куда-то в коридор.
Как же я обрадовался, увидев его здесь, одновременно испытывая странное чувство диссонанса, что ли. Обрадовался я в том смысле, что у меня все еще есть прошлое, состоящее из реально существующих событий. Значит есть и за что ухватится.
Я вытащил из-под стола табуретку и сел за стол. В этой комнате тоже было очень светло и просторно. За окном виднелись все те же облака.
Я вытащил из груды передо мной первую попавшуюся книгу и полистал бездумно. Это был томик каких-то стихов. Я сам писал стихи когда-то, но не любил их читать. Просто не воспринимал их совершенно.
Тут вернулся мой приятель. Называть его собой язык не поворачивался. Кроме того до сих пор мне чудился в этом какой-то подвох.
Я посмотрел на его лицо и даже прищурился. Все таки зрелище с утра не для слабонервных. Таким реальным солнечным утром и видеть себя самого, принесшего мне самому чашку кофе. Это вам не в ночных сумерках перед старым трюмо. Это уже совсем по-другому выглядит.
— Вот и кофе. Прошу, – он поставил передо мной дымящуюся кружку и тарелку с аппетитными бутербродами.
Я вспомнил, что уже давно ничего не ел. И, поблагодарив, накинулся на бутерброды, запивая их маленькими глотками кофе. Теперь я был почти счастлив.
— Ну как, вкусно? – спросил он, снова принимаясь за свою книгу.
— Этот кофе, лучшее, что я пил в жизни, а бутерброды, так просто выше всяких похвал, – ответил я в паузе между жадными глотками.
Оставался еще бутерброд и пара глотков кофе.
— А ты не будешь?
— Благодарю, я уже, – ответствовал он, углубившись в чтение. – Прошу прощения, мне тут осталось дочитать чуть-чуть. Еще пять минут и я в твоем распоряжении.
Я не торопясь доел и допил. Потом отодвинул посуду и, расслабившись, облокотился на стол, разглядывая небо между стопками книг.
Облаков становилось все больше. Между давешних ватных стали появляться рваные серые облака, постепенно затягивая собой все небо. Все реже проглядывало солнце. Оно появлялось, заливая ослепительным светом через очередную прореху близлежащие снежные крыши, и тут же исчезало вновь. Надо же зима.
Почему именно зима? Хотя какая разница.
— Ну вот, теперь я свободен, – он закрыл книгу и засунул ее в стопку на подоконнике. – Сначала расскажи ты. Как образом ты здесь очутился?
— Как я здесь очутился? Я думал, это ты мне объяснишь. Ты даже не особо удивился, увидев меня здесь?
— Ну, скажем так, я предчувствовал твое появление, не более того. Бывает же такое, что-то типа наития нисходит. Вещие сны. Предзнаменования.
— То есть ты сам ничего не знаешь. Ладно, попробую рассказать. Правда, я сам уже не совсем уверен в том, что я видел собственными глазами.
— Ну, это, в общем, нормально наверно в подобной ситуации.
Я, как мог подробно, поведал ему все, что со мной произошло за последние два дня. При этом старался ничего не упустить из вида, считая, что здесь все может оказаться важным.
— Да, забавная история, – сказал он после того, как я закончил, – даже не знаю, что и сказать. Прямо как в сказке. А это здание, по которому ты так долго бродил, видимо здание старого городского архива. Оно действительно здесь рядом и уже лет десять как пустует. И типография там есть. Это буквально соседний дом. Я и не знал, что туда можно пройти прямо из нашего дома. Но об этом потом. У тебя, наверное, масса вопросов.
— О да. Прежде всего, все-таки, кто ты, как тебя зовут, и что ты здесь делаешь? – я пересел к нему на диван, чтобы удобнее было разговаривать, – я здесь уже второй день и пока даже представить себе не могу, где я на самом деле нахожусь. Что это за место?
— Ну не все сразу. Не у всех вопросов есть ответы, – задумавшись, он посмотрел в окно, – Я это ты, можешь не сомневаться. Почему и зачем – это не вопросы. Я этого не знаю и думаю, что никто не знает. Я здесь живу и всегда жил здесь, а вот ты не должен был здесь оказаться. Каждому свое место. Я здесь, а ты там. При этом мы вместе один человек. Наверное, тебе остается просто в это поверить. Я сам не берусь это объяснить. Что я здесь делаю? Живу. Так же как и ты жил в своем мире. Разве, быть может, несколько иначе. Здесь вообще наверно многое по-другому. Но никакой принципиальной разницы, я думаю, быть не должно.
Я сидел почти неподвижно и ловил каждое его слово. Все это было очень странно. Более чем странно. Но других объяснений мне до сих пор никто не давал. До сих пор со мной вообще никто не разговаривал.
— Как меня зовут? Так же как и тебя. Но ты можешь звать меня как-нибудь по-другому, как тебе будет удобнее, – он опять посмотрел на меня и опять улыбнулся. – Что еще тебя интересует? Наверное, как теперь тебе вернуться назад?
Я только кивнул, продолжая переваривать сказанное.
— Дело в том, что я и этого не знаю. Я даже не понимаю, как именно ты сюда проник. Я только знаю, что раньше ты был там, и должен был там оставаться. Но почему-то оказался здесь. Мне кажется, что мир вообще состоит из множества подобных проекций и в каждой из них своя отдельная проекция каждого человека. А может и каждой отдельной вещи, – он замолчал, продолжая смотреть на меня.
Внутри у меня как-то все упало. Рухнула, затаившаяся было, надежда во всем разобраться.
— Ну, хорошо. Ты это я, а я это ты. Ты живешь здесь, а я там. И зовут тебя так же как и меня, – сдержанно сказал я, – но что тогда все это такое?
Я показал на окно. Вернее на то, что было за окном.
— Что это за город? С виду это же совершенно полноценный мир. Внешне похожий и одновременно совершенно не похожий на мой. Здесь кроме тебя еще кто-нибудь есть? Другие люди? Тогда где они? Пока кроме тебя я видел только одного, там, внизу, в типографии, – я даже встал и начал ходить взад и вперед по комнате, – Ведь не может быть, чтобы ты жил здесь один? Как-то ты должен себя обеспечивать?
— Как тебе сказать. Этот мир, что-то типа, отражения твоего мира. Одно из отражений, наверное. Поэтому ты видишь здесь только то, что сам отождествляешь с этим миром. При этом он вовсе не обязательно должен быть похож на твой город, скажем. Сейчас ты здесь будто единственный безусловный персонаж, а все остальные лишь твои реализации. Те, кто по твоему мнению, или сообразно твоему сознанию, должны здесь быть. При всем притом, этот мир вполне сам по себе самостоятелен, – он опять посмотрел в окно, потом на меня, а потом куда-то в пространство, – все это я говорю очень приблизительно, так, навскидку. Этот мир, как и любой другой, можно отождествить с чем угодно. С миром сновидений или с миром подсознания. Или с чем-то там еще, о чем, ни ты, ни я, даже не догадываемся. Для тебя этот мир насыщен тобой, твоими представлениями и твоим разумом, твоими желаниями или противопоставлениями. Но при этом, не все так прямолинейно и просто. Здесь могут быть совершенно иные причинно-следственные связи, другие источники движения, чем те, к которым привык ты. Ведь я не могу видеть твой мир, даже отчасти как-то представлять его себе, в отличии от тебя. Я просто догадывался о существовании твоего мира, а ты не догадывался о существовании моего. Это основная между нами разница.
Мы какое-то время молчали. Он, думая, что бы еще сказать. Я, не желая его перебивать. Все это выглядело будто специально запутанным. Все вокруг меня переворачивалось с ног на голову.
— И конечно же, я здесь не один. А чем я здесь занимаюсь и с кем живу, не имеет никакого принципиального значения. Живу, как и многие другие здесь. Занимаюсь разными вещами. У меня есть друзья. А в этом доме я живу почти всю свою жизнь.
Теперь и он встал и присел на краешек стола, вытянув ноги.
— Не знаю, может быть, ты действительно спишь каким-то там особенным сном. Или может в своем мире ты каким-то образом вышел из-под ограничивающего тебя общепринятого мироощущения или сошел с ума. В общем, так или иначе, сознательно или нет, ты перешел эту грань. Грань, разделяющую наши миры. Тогда в любой момент ты можешь точно так же вернуться обратно. Не знаю. Такого никогда не было раньше, но мне кажется, что отчаиваться рано.
— Да, может быть. Все это напоминает какой-то бред, – я ошарашено молчал, не зная, что теперь и думать.
Мне явно нужно было определенное время, чтобы, если и не принять, то смириться со всем этим.
— Что же мне теперь делать? – невольно произнес я то, о чем только и думал теперь, ни к кому конкретно, в общем-то, не обращаясь.
— К сожалению, могу предложить только кофе, – с готовностью сказал он.

***

Тем временем за окном пошел снег, густой и частый, заполнив собой все вокруг, превратив все в себя, в эту рассыпающуюся крупу.
Так и моя голова заполнилась какой-то крупой. И ничего кроме этой крупы я не ощущал.
А может я просто напросто умер, в той своей жизни? Так или иначе, там меня сейчас нет. Не должно быть. А там где я есть, меня двое и место это существует, может быть, только в моем подсознании. Как-то так.
Нет, все это слишком похоже на сумасшествие. Иначе это просто невозможно объяснить себе, уложить внутри себя.
Может действительно кофе?
Да нет, какой там к чертовой матери кофе. Я подошел к кровати и сел на нее, закрыв глаза. Просто посижу немного с закрытыми глазами, может, пройдет.
Мой приятель сидел рядом со мной, сохраняя молчание. Уж не знаю, о чем он там думал. Лично я просто старался успокоиться.
Получается, все теперь имеет двоякое значение, ведь теперь нас двое. Чушь какая! Нет, в здравом рассудке с этим просто невозможно смириться.
Я открыл глаза. Снег. Теперь он падал неимоверно огромными хлопьями, очень медленно и очень безразлично.
Пока мы встречаем подтверждение собственным концепциям, собственному мировоззрению, своим мыслям, идеям, все происходящее не оставляет следа, как будто проходя некий контроль качества. Как на конвейере, сверяется с эталоном, подходит под него, проходит дальше и исчезает из вида. И чем шире сознание, чем меньше амбиций, тем легче и быстрее все проходит не оставляя ощутимого следа.
И так до тех пор, пока не попадается что-то выпадающее из упорядоченного строя тех самых законов и правил, что были придуманы нами исключительно для удобства и только. Ибо все изначально зиждется на парадоксах и несуразице.
Спорное утверждение? Возможно. Но, не более спорное, чем любое другое. Ничего нельзя утверждать абсолютно. В этом-то все и дело.
Может, все-таки, выпить кофе? Почему бы и нет.

***

— Да, я думаю можно и кофе, – вздохнув, согласился я, спустя какое-то время.
Тот, другой я, незамедлительно встал, снова забрал мою кружку и вышел.
Интересно куда он ходит? Кухня у него здесь или что? Должен же он где-то варить этот кофе, не из воздуха же он его берет. И причем не плохой такой кофе. Вряд ли здесь растут кофейные зерна. Я посмотрел на снег за окном.
Впрочем, это не самая большая загадка для меня сейчас. Наверняка и этому есть какое-то банальное объяснение. Чему угодно есть объяснения, кроме того, что действительно важно. Кроме того самого вопроса жизни и смерти.
Минут через пять он принес две кружки кофе, но уже без бутербродов. Еще какое-то время мы сидели за столом, просто пили кофе и смотрели в окно.
— Так что же мне все-таки делать теперь? – спросил я, наконец, – как ты думаешь?
— Ты, собственно, можешь делать все, что тебе угодно. Ничего специально ты делать не должен, – сразу ответил он, как будто давно подготовил ответ, – я знаю, что это не тот ответ, которого ты ждешь. Но это так. Ты волен делать все, что считаешь нужным. Сейчас допьем кофе, и ты, в принципе, можешь идти куда хочешь. Хотя, я думаю, на первое время тебе будет лучше остаться здесь.
— Я бы только хотел выйти ненадолго на улицу, – сказал я уныло, – хочу подышать свежим воздухом. Давно уже не приходилось.
— Это можно, – согласился он, – я тебе сейчас покажу другую лестницу, которой здесь все пользуются. Та, по которой поднимался ты, завалена барахлом разным, по ней так просто и не пройдешь.
— Тогда пошли, – поднялся я, – я должен увидеть этот мир своими глазами. Да и голова кружится, сил нет.
— Пошли, – он одним глотком допил свой кофе и поднялся вослед мне.
Мы вышли в коридор, потом через дальнюю дверь вышли в еще один коридор. Там в одном из отворотов я увидел кухню. Вполне даже приличная кухня, большая такая, но при этом уютно обставленная. Потом еще дверь, двойная, уже на лестницу. Перед тем как выйти, он снял с вешалки висевшее тут же пальто и протянул мне.
— Накинь, а то холодно. Еще простудишься, – предложил он, а сам натянул что-то вроде плаща с капюшоном.
Приодели меня весьма кстати, а то я как был в рубашке, так и ходил в ней все это время. Под рубашкой, правда, была еще и футболка, но она бы погоды не сделала. Отодвинув задвижку, он вышел на лестницу. Я выскочил за ним и захлопнул дверь.
Это была уже совсем другая лестница. На площадку выходило три двери. Сама площадка была широкая, светлая. С окном в тот же двор.
Я глянул через него вниз. Но из-за снега ничегошеньки не увидел и стал спускаться тоже.
То ли через пять, то ли через шесть этажей, очередной короткий пролет закончился огромной тяжелой дверью ведущей на улицу.
— Ну вот, мы и на месте, – сказал он, распахивая дверь в снежную пургу передо мной, – милости прошу.
— Благодарю вас, – сказал я и шагнул наружу.
Ну что ж, двор как двор, изрядно уже засыпан снегом, который явно никто не убирал. Только узкие протоптанные тропинки пробирались от парадных в подворотню и в соседний двор, через щель между домами. Щель как щель, шириной метра в два. Тропинки тоже уже были почти засыпаны и выделялись только по чуть заметной канавке в снегу.
Посреди двора торчало дерево, то ли вяз, то ли дуб. Так сразу и не разглядеть. Выглядел он весьма тоскливо, кривой весь и голый, даже снег на нем почти не держался.
Скамейка еще рядом и ржавые качели, до половины занесенные снегом. В давешней щели виднелись помятые мусорные баки, тоже уже почти совсем занесенные. И все.
Кроме нашего, еще только один подъезд выходил во двор, с виду такой же безжизненный.
— Ну как? – спросил он меня, прикуривая, – не слишком интересно? Двор как двор.
— Да, двор как двор. Угости? – я взял у него сигарету и прикурил от своей зажигалки, – давно уже не курил. Даже забыл про них совсем. Видимо совсем не до того было.
Хотя уже многого я не делал давно и пока даже не вспоминал об этом. Так много чего вдруг оказывается совсем не обязательным. Лишь только меняются обстоятельства и шелуха так и летит.
— Так значит, и не надо было, – улыбнулся он опять, – в сущности, ведь ничего хорошего в этом нет. Так, видимость одна.
— А мне так нравиться. Заполняет провалы во времени. Есть в дыме что-то такое медитативное, – я выпустил струю дыма прямо в летящий снег и она закрутилась вместе с ним в никуда.
Под снег выходить не хотелось. Говорить больше тоже не хотелось. Все-таки хорошо общаться с самим собой. Он как знает, стоит говорить или нет. Вот она, собственная деликатность к себе самому.
Я докурил и бросил окурок в сугроб. До сугроба он не долетел, его закрутило и унесло в снежную пустоту. Становилось холодно и пальто уже не спасало. Но и возвращаться особо не хотелось. Никуда не хотелось.
— Пойдем, а то холодно. Я так замерз, – он тоже докурил и, поеживаясь, вопросительно на меня глядел. – Пошли! Нагуляешься еще, когда погода получше будет. Не видно же ни хрена, а скоро смеркаться начнет.
— Да, пошли, – согласился я равнодушно, – действительно холодно.
Мы и в правду вдруг здорово замерзли, хотя постояли минут пятнадцать от силы. Даже подъем по лестнице ни сколько не согревал.
В квартире тоже было не жарко. Озноб никак не проходил. Еще и на душе висела вялая безысходность. Надо бы придумать что-нибудь. Выпить бы.
— Слушай, а у тебя выпить чего-нибудь есть? – с надеждой спросил я его.
Ему тоже было как-то не по себе. То ли замерз, то ли просто не знал как себя со мной вести.
— Конечно! Очень даже правильная мысль. Как это я сам не сообразил. Сейчас я все организую, – он опять выскочил за дверь, видимо на кухню.
Я решил сходить тоже посмотреть, что там да как. И поплелся следом за ним.
Так и есть, на кухне я услышал позвякивание стаканов и хлопанье дверцы холодильника. Когда я вошел, он разбирался с закуской, выкладывая ее из банки по тарелкам. На подносе возвышался графин с прозрачной жидкостью, наверно с водкой, пара стаканов, нарезанный лимон на блюдце, хлеб, тоже нарезанный и огурчики. Однако славно!

***

После первого же стакана пришло долгожданное облегчение. Но говорить все еще не хотелось. Мой собеседник понимающе молчал тоже. Захотелось выпить еще.
Выпили и еще. И, закусив, почти сразу накатили по третьей.
— Слушай, я все понимаю, другая реальность, мое подсознание, проекция мира. Но как-то не вериться мне в существующую где-то еще, вне моей жизни, настолько самостоятельную цивилизацию. Откуда, например, здесь электричество, хлеб, водка? – наконец спросил его я, очень удобно облокотившись на кухонный шкаф за моей спиной.
Я задал вопрос, который уже довольно давно вертелся на языке, но казался несущественным на фоне всего остального.
— Видишь ли, – начал он, также откидываясь на спинку стула и потягиваясь, – то, что ты видишь это не декорации, это вполне полноценная реальность. Разве что пока не совсем твоя. И здесь есть все, что нужно, собственно, обывателю. В том числе и электричество. А уж откуда все это берется, я совсем необязательно должен и знать. Это не есть сфера моих интересов. Ты просто до сих пор не допускаешь мысли, что твой собственный мир не уникален. Проблема в этом.
— Забавно это все. А чем конкретно ты все-таки занимаешься? Ты же не сидишь здесь круглые сутки, – я в ожидании ответа смотрел прямо на него, – расскажи о себе подробнее. У тебя есть постоянная работа какая-нибудь, семья, соседи? Чем ты живешь?
Он тоже посмотрел на меня и улыбнулся. Потом налил нам еще водки.
— Да собственно, я просто существую, – он опять посмотрел в окно, там уже смеркалось, – что происходит с твоим отражением в зеркале, когда ты на него не смотришь? Здесь что-то в этом роде. Не совсем, конечно. Зачастую для меня не существует вчера и завтра. Как и для тебя, быть может. И постоянной работы у меня как таковой нет. Но только потому, что мне так удобнее. Семьи тоже пока нет. Пока мне как-то не до того. Зато гости время от времени заходят. Я вовсе не одинок в этом смысле. Так, постоянно что-то происходит. День сменяет ночь. Я сплю и просыпаюсь, выхожу на улицу, но иногда это все как в тумане, как во сне. Часто ведь во сне все концентрируется на чем-то одном, а все остальное как картонное, маячит где-то на периферии. Так и здесь. Главное для меня это мои книги. В такие моменты я живу более в своем внутреннем мире, чем во внешнем. Я, вроде как, писатель. Хоть я сам себя таковым не считаю. В общем, живу и все.
— Все интереснее и интереснее. Я сам раньше жил примерно так же. И пробуждения эти твои. Связаны ли они с моими подобными пробуждениями? Следуя логике, если о какой-то логике здесь уместно говорить, все должно быть как-то связано. Что-то должно провоцировать это с моей стороны или наоборот, – я действительно был заинтригован, в голове стояло пьяное просветление, – может это зависит от обретения какой-то особой связи с реальностью или наоборот, ее потеря?
— Я не совсем тебя понимаю. Но, боюсь, этого и никто до конца не понимает, – он с сомнением покачал головой и поднял стакан, – расслабься ты уже, хотя бы на этом уровне. Все могло быть значительно хуже. Уж не знаю как, но могло наверняка. Говорю тебе, в этом не разобраться. Тут, с какой стороны не подойди, понимай, как знаешь. Я уже и не пытаюсь. Давай лучше выпьем!
Мы со знанием дела чокнулись и залпом, почти одновременно, осушили стаканы. Налито было от души. Сто грамм, не меньше.
— Ну ты и наливать, – еле отдышавшись, и отчаянно заедая огурцом, выдохнул я в слезах, – да и водка в этой параллельной реальности могла бы быть и получше.
— Хорошо, что такая есть. Тут выбирать не приходится. Это отчасти и твоя реальность, между прочим, – он тоже слегка поморщился, но не без удовольствия, – мне так нравится. Главное чтобы закуска была правильная, а водка есть водка.
С этим трудно было не согласиться. И мы принялись с удовольствием закусывать.
— Однако зачем все это существует именно так? В чем смысл повторений этого мира, – спросил я его, – как ты сам думаешь?
Внутри уже все согрелось и приятно обмякло, мне наконец-то стало комфортно.
— А в чем смысл твоего отдельного мира? А? Не знаешь ведь. Просто ни в чем уже концов не найти. А мы все хотим чего-то концептуального и конкретного. А ведь все на виду, – его взор уже слегка затуманился, хотя по голосу было и не заметно, – Ты пойми, тебе еще повезло. Я тут для тебя, ну вроде как дополнительный бонус. Так бы ты вышел на улицу, стал бы спрашивать кто ты, да где, быстро бы в дурдом забрали. И вообще, спрашивать, почему все так и зачем, надо в первую очередь у себя самого.
Я слегка обалдел. До сих пор я относился к этому несколько иначе. Наверно действительно об этом больше не надо.
Мы выпили еще. А потом еще.
Все уже подхватилось общей туманной поволокой. Кухня слоилась вмести с сигаретным дымом, искажая свои реальные очертания в моем воспаленном сознании.
— Может ты и прав. Но как тебе этот твой мир? Как он устроен? По-твоему он справедлив? Как он соотносится с твоим внутренним миром, к примеру?
— Мне кажется, вполне справедлив. Иначе и быть не может. По крайней мере, он меня никак не ограничивает. Я могу заниматься тем, что мне интересно, и никому этим не мешаю. А свой собственный внутренний мир я стараюсь ни с чем не соотносить. Мне кажется, что его ценность в том и заключается, что он сам по себе, таков какой есть, мой собственный, со всеми его тараканами. В этом конечно кроется и некоторое бесконечное противостояние. Но от этого никуда не деться.
— Ох уж мне это бесконечное противостояние и противопоставление. Вечный поиск источника движения и абсолютной гармонии. А настоящего знания, как мне кажется, так до сих пор никакого и нет, скорее уж сомнение. Зато, наверное, в таком противопоставлении все без обмана, как есть. Никаких иллюзий и никаких надежд, – я уже изрядно наклюкался, и у меня появилась оригинальная идея выпить с самим собой на брудершафт. – Порой спасение лишь в некоем медитативном существовании.
— И да и нет. Мне кажется, что ты и прав и не прав. Как посмотреть. Медитативное существование? Не знаю. Мне не всегда удается. Была бы медитация, все подчинялось бы самоконтролю, в конце концов. Да и на счет надежд не уверен, – возражал он задумчиво. — Водка здорово помогает, вот и вся медитация.
Чувствовалось, что сконцентрироваться на какой-то определенной мысли ему становиться все трудней.
Лично я это очень хорошо чувствовал по себе. Любая мысль, появившись было, ускользала быстрее чем я успевал до конца высказать ее своему собеседнику.
На столе уже давно появилась вторая бутыль, с виду литровая. И даже она подходила к концу. По ощущению сидели мы давно, и был уже поздний вечер. А мы все говорили и говорили уже обо всем вперемешку.
— Может, хватит уже? – вяло думалось мне, – или ну его, пошло оно все к черту.
— Давай выпьем с тобой на брудершафт! Все же заочно близкие люди, – предложил, наконец, я.
Он в ответ гоготнул и наполнил наши стаканы.
— А давай, действительно, – как-то даже обрадовался он, — что-то в этом есть.
Перегнувшись через стол, мы, не без труда, залпом выпили на брудершафт, в, крайне неудобной для этого, позе. Кто только это придумал? Что-то мне уже не хорошо.
— Только целоваться не будем, – предложил он, – обойдемся без этих сентиментальностей.
— Согласен, – сказал я, подперев голову рукой. – И все-таки ты это не я. Не можешь ты быть мной. Это же противоестественно. Получается, я пью сам с собой, как алкаш какой-нибудь?
Я попытался восстановить вертикальное положение и уперся в стол руками. Он же держался более-менее ровно, но больше видимо за счет спинки стула.
— Это уже и не важно. Пусть даже я это не ты. Но у нас, в любом случае, слишком много общего, – он вытащил из пачки сигарету и прикурил. – Я, в общем, рад, что ты здесь оказался. Родственник все же. Ведь я мог бы с тобой никогда и не встретиться.
После чего тема разговора неожиданно вышла из поля моего зрения, и я совершенно потерял нить нашей беседы, продолжая без конца о чем-то говорить.
— Как это верно. В этом-то все и дело! – сказал я вдруг.
После чего окончательно провалился в туман, унося с собой, собственно, понимание того, в чем же именно дело. А заодно и все прочее сказанное в этот вечер, за исключением, пожалуй, этих последних слов.
Очнулся я уже в комнате, в которой спал прошлую ночь. Очнулся, полулежа на трюмо в обнимку с зеркалом. Из зеркала на меня глядела небритая и хмурая физиономия, ничего общего со мной, на первый взгляд, не имевшая. Вот так посидели!
Этот мир переставал быть для меня чужим. Теперь, какое-то время, мне будет не до чего.
Я перебрался на кровать и, не смотря на то, что за окном уже забрезжил рассвет, и что голова моя прямо-таки раскалывалась, с мыслью о моем гостеприимном двойнике, моментально заснул. Теперь, по крайней мере, это точно был сон.

***

Очнулся я уже где-то перед обедом и, как мне показалось, еще не окончательно протрезвевший.
Я сел и осмотрелся. С комнатой, пока я спал, очевидным образом ничего не случилось, чего нельзя было сказать обо мне.
Я натянул предусмотрительно, или уж не знаю как, снятую накануне одежду и пошел искать ванную комнату. Мне просто необходимо было принять душ и привести себя в какое-то подобие нормального человека. Все это я осознавал скорее интуитивно. Внутри меня притаилась подозрительная тишина.
Где кухня и оба выхода из квартиры я знал. Первая же дверь, в которую я ткнулся, оказалась туалетом, что тоже было весьма кстати. Дальше проще, рядом с туалетом должна быть ванная. Так оно и оказалось.
Ванная как ванная. Очень большая. Стены по всему периметру обложены обычным белым кафелем, с виду еще достаточно приличным. На высоком потолке болталась одинокая лампочка, без какого либо абажура. Еще было зеркало на стене и несколько полок с различными моющими принадлежностями. Коих оказалось не слишком много. На лицо жилище холостяка.
Мыло, однако, было. А большего мне и не надо. Рядом с дверью висел ворох полотенец, на первый взгляд относительно чистых. Тщательно вымывшись и вытершись насухо, я почувствовал себя значительно лучше.
От снега и следа не осталось. За окном все мокро блестело и капало. Дождь едва моросил, но небо было затянуто, насколько хватало глаз, тяжелыми темными облаками. В любой момент могло хлынуть как из ведра. Внизу, чернел мокрый асфальт с огромными лужами и тут и там.
Мы с приятелем стояли на балконе и меланхолично курили после скромного обеда. Оказывается и балкон тут был. Правда, он выходил уже не во двор, а на призрачный бульвар, простиравшийся где-то внизу под голыми деревьями и весь утопающий в лужах. Выглядел он очень печально, как-то по-французски.
Вид на город здесь был почти такой же, как из окна гостиной. Те же крыши, утопающие в нависшем над городом дождливом тумане. Ни одного, какого либо выделяющегося объекта на их фоне видно не было. Кроме разве тех же многочисленных башенок. Так что, будь даже это какой-нибудь реальный город, невозможно было бы сказать, какой именно.
Воздух был теплый, хоть и чрезмерно влажный. И легкий ветерок приятно освежал своим случайным дуновением.
В комнате с балконом из стены торчал неработающий камин, стоял журнальный столик, пара кресел и стеллаж во всю стену, набитый книгами. Тут мы и расположились, лениво растянувшись в кресле и так же лениво болтая ни о чем. Сначала что-то о погоде, и так далее.
Между тем, временами внутри меня начинало шевелиться смутное беспокойство. Долго ли все это может продолжаться? Сколько можно так спать, пить и есть, будучи при этом в совершенно подвешенном состоянии. Больше ничем не занимаясь и ничего, в сущности, не предпринимая?
Не знаю. Какой день уже пошел моих скитаний здесь? Третий, четвертый, пятый? Я уже так сразу и не сказал бы. Второй день, нашего знакомства с моим двойником. Но стоит ли это считать ключевым знакомством, в смысле разрешения насущных проблем?
Мой новый друг хоть и был приятным собеседником, услужливым и гостеприимным хозяином, ничем мне принципиально помочь не мог. Так что же дальше?
Но, сколько бы я не ломал свою голову, сытый мой мозг не брался решать такую задачу, не зная даже, как к ней и подступить.
Ладно, я никуда пока не тороплюсь. Могу я себе позволить просто немного передохнуть, отдышаться после двух дней непрерывной ходьбы, пообщаться с самим собой. Мало кто может позволить себе подобное. Разве не замечательный это эксперимент, сам по себе. В конце концов, дальнейший путь найдет меня сам. Стоит ли торопить события?
— Ну что, отдохнули? Теперь можно и поработать, – прервал мои размышления приятель. – Пойдешь со мной зарабатывать на пропитание? Посмотрел бы заодно, как тут и что.
— Поработать? – удивленно спросил я его – Где? И кем? Что собственно надо делать?
— Вообще, я работаю в разных местах. Здесь не сложно найти временную работу. Сейчас я собираюсь на продуктовый склад. Чисто физический созидающий труд. Я там уже работал пару раз. Очень удобно, оплата продуктами. Кроме того, есть только один действенный способ избавиться от этих твоих наваждений и прочих сомнений, это окунуться в ту самую жизнь, которую ты считаешь эфемерной.
— Я согласен. Но почему ты зарабатываешь черновой работой, а не литературой, к примеру? Ты же писатель. Ты говорил, что твой мир по твоему мнению справедлив, а значит должен справедливо воздавать всем за любой труд, физический или творческий.
— Не вижу противоречий. Я просто зарабатываю себе на хлеб, не более того. Справедливость же, по-моему, заключается не в формально справедливой оценке труда. Да и как сравнить труд каменщика и поэта? Самое ценное в моем ремесле это сам процесс, вдохновение, а оно от бога и само по себе есть вознаграждение. Пером же махать, реализовывать идеи это скорее непрерывное обучение мастерству. За это и деньги брать неудобно. Кроме того, значительно проще заработать, работая грузчиком или даже дворником, чем писателем или музыкантом. В этом есть определенная правда. Зато я ни к чему не привязан. Да и обстановку менять полезно.
Он встал, и я поднялся за ним. В том, что он говорил, была своя логика. Ведь я и сам так считал когда-то. Просто в голове моей царил бардак, и я начинал обдумывать каждую свою ветвь мышления будто с самого начала. И в этом смысле мне легче было поверить в сказку с привидениями, чем в другой, как-то иначе, устроенный мир или образ жизни.

***

Настоящая усталость, это всегда очень искреннее состояние, эмоционально сопровождаемое полным безразличием.
Лучшее, что можно сделать в подобные моменты, это немедленно уснуть. Может на утро появиться удовлетворение, кто знает. Тут уже все зависит от масштабов содеянного и общего состояния здоровья.
В нашем случае удовлетворением утром и не пахло. После вчерашней работы под дождем, у меня болело исключительно все тело, а мой брат-близнец вообще простудился.
Так прошел мой первый трудовой день. Надолго хватит впечатлений. Хорошо хоть продуктов мы притащили наверно на неделю. Меньше всего теперь хотелось куда-либо выходить. Да и погода здорово испортилась. Соответствует настроению. Снег валит, метет вьюга и снова мороз.
Воспользовавшись затишьем, я читал все подряд, прерываясь только для того, чтобы согреть чаю или приготовить хоть какую-то еду.
Почитал я книги и моего нового друга. В общем, любопытно. Но порой слишком занудно или до крайности нелепо.
Еще какое-то время у меня ушло на изучение квартиры, в которой мне довелось поселиться. Она была поистине гигантская. Я насчитал около десяти комнат, не считая кухни, ванной и туалета.
Некоторые комнаты были заперты, и заперты, как я понял, безусловно. Ключей от них не было. Впрочем, в них никто и не нуждался. Открытых шести более чем хватало. Мы могли достаточно свободно перемещаться в течении всего дня по квартире и при этом не встречаться друг с другом. Вот это я понимаю – просторное жилище. Так что я ничуть не стеснил моего приятеля и сразу в этом смысле успокоился.
В остальных комнатах я обнаружил его кабинет с окнами, выходящими на бульвар, библиотеку, в которой, впрочем, нашлось место и для дивана, и еще абсолютно пустую комнату, где возвышалось лишь старое разбитое пианино да столь же старый скрипучий стул.

***

В эти дни, лежа на диване, я пытался представить себе саму эту возможность существования бесконечного количества подобных миров. Этакую абстрактную сентенцию, ни к чему не привязанную.
Честно говоря, у меня ничего не получалось. В моей голове все слишком перемешалось и ни во что цельное не сходилось. Не осталось практически никаких постулатов, ни одного абсолютно достоверного факта. Я окончательно не мог принять даже существование этого места, в котором находился в настоящий момент, куда уж там больше.
После двух дней подобного истязания я решил прекратить насиловать себя бесплодными попытками, что-то такое из себя произвести, и выйти, наконец, на улицу.
С утра появилось солнце, и уходить пока не собиралось. Сквозь оконное стекло откровенно пригревало. Снег снова, уже в который раз, безутешно таял, и все это капало куда-то вниз.
Приятель сегодня тоже выглядел вполне адекватно. Практически он уже был здоров и решился составить мне компанию.
На улице было очень мокро и очень тепло. Почти, даже жарко. Перепады температуры здесь были феноменальные.
— Куда пойдем? – спросил я, оглядываясь по сторонам.
— Пошли на набережную. Тут река недалеко, там довольно мило. Тебе будет интересно, – предложил приятель.
— Пошли, – кивнул я.
По сравнению с последней нашей прогулкой, все выглядело не в пример ярче и веселее.
Попадались люди. Некоторые шли по двое и по трое. Я, наконец, даже увидел лиц противоположного пола. Я уж думал, что здесь их нет совсем. В своем больном воображении я готов был примириться с чем угодно.
Они выглядели вполне буднично. Разного возраста и разной степени привлекательности. Я, по началу, видимо так на них таращился, что одна из них в ответ даже рассмеялась и покрутила пальцем у виска.
— Ты что женщин не видел? – улыбаясь, спросил меня приятель.
— Представь себе, здесь еще не видел, – совсем смутился я и старался больше не пялиться.
— Ты давай привыкай, а то с тобой неудобно будет на люди выходить.
Еще через пару кварталов дома вдруг закончились, и мы вышли на набережную. Перед глазами раскинулась широкая и полноводная река.
По берегам росли редкие, но довольно ветвистые деревья, чуть только не касаясь друг друга, а вдоль парапета стояли скамейки.
Мы перешли через улицу и уселись на одной из них.
Течение было весьма заметным и несло множество льдин, больших и малых. А ниже по течению через реку был перекинут довольно внушительный мост.
На противоположном берегу выстроились точно такие же дома. И только вдалеке над крышами возвышались башни не то дворца, не то замка. Первая выделяющаяся архитектурная доминанта среди сплошных жилых кварталов.
— Что там? – спросил я, указывая на эти башни.
— Там? Это старинный замок. Теперь там музей. Если интересно можешь сходить, это не далеко. Полчаса ходьбы, не больше.
— Обязательно схожу, но не сегодня, – согласился я, – хорошего понемножку.
— И то верно. Будет с нас на сегодня, – согласился он.
— Сейчас бы сесть в лодку и отправиться в путешествие, куда глаза глядят, – мечтательно сказал я, глядя на уплывающие вдаль льдины.
— Скорее уж куда течение понесет, – поправил он, – а вообще неплохо бы.

***

На следующий день сразу после завтрака я решил сходить в замок, не смотря на довольно ветреную и промозглую погоду. Мой приятель, сославшись на дела и недомогание, идти отказался. Он лишь подробно рассказал, как лучше идти.
— Найдешь, не заблудишься. От реки и дальше его все время будет видно, а там один вход, не перепутаешь. Только особенно не задерживайся. Постарайся до темноты вернуться.
В общем, я был даже рад, что иду один, предвкушая приятную прогулку в одиночестве. Находиться постоянно в обществе кого-то, пусть даже и себя самого, несколько утомительно.
На улице и правда дул сильный ветер. Хотя оказалось теплее, чем я думал. Осмотревшись на бульваре, я бодро зашагал по направлению к реке.
По небу достаточно быстро неслись сплошные облака. И почти никто не попадался мне на встречу. Так, только несколько случайных прохожих.
Выйдя на набережную, я свернул в сторону моста. Здесь ветер дул еще сильнее. По реке, навстречу течению мчались волны. А вода в реке ощутимо поднялась.
Замок отчетливо виднелся, возвышаясь над крышами домов. Выглядел он угрюмо и казался еще выше, чем вчера.
Странно было видеть большой город днем почти без людей и с полным отсутствием какого-либо транспорта. Но, не более странно, чем само существование подобного города.
А вот и мост, столь же монументальный, как и все здесь. Узорные чугунные ограждения и фонарные столбы. Тротуары вымощены камнем.
Мост был довольно длинный со множеством опор, а возвышался над водой всего ничего. При этом он явно был не разводной. Значит, большие корабли здесь уж точно не плавали. Впрочем, лодок я тоже не видел. Ни намека на их присутствие. И ни пристани, ни причала. Хотя, может просто еще не сезон.
Я остановился посреди моста и, облокотившись на перила, стал глядеть вниз. Вода была взъерошено-серой и грозно неслась испод моста бесшумными волнами.
Далеко, может за пару километров отсюда, виднелся второй мост, такой же невысокий. Большие и малые льдины, покачиваясь на волнах, с шуршанием неслись по течению, каждый раз заплывая под мост и исчезая из вида. И только ветер свистел в ушах.
Удивительное все-таки место. Представить что-то такое, настолько реальное, но при этом ни на что непохожее, не видя этого своими глазами, было бы, наверное, невозможно. Или это только так кажется?
Мне нравилась эта погода. Она, как никакая другая, соответствовала этому городу. Приятно было так вот идти теперь в одиночестве, имея цель, зная, куда ты идешь. Уже даже видя эту цель своими глазами. Безо всяких там неопределенностей.
Спустившись с моста по ту сторону, я пошел дальше в сторону замка. Вокруг те же жилые кварталы. Дома хоть и разные, но одинаково кирпичные и одинаково полумертвые. Особенно издалека они выглядят как некое сплошное месиво. Зато дорога здесь была шире, открытая всем ветрам.
Вокруг по-прежнему почти никого. Лишь вдалеке мелькнула пара фигур. Но и те уже через минуту скрываются, кто за углом, кто в подворотне.
Наконец, дорога выводит меня к большому парку за высокой оградой, вернее просто упирается в него. Даже теперь сквозь деревья с трудом просматривается замок, стоящий в самой его глубине. Лишь высокие башни, виднеются меж ветвей.
Я вошел в раскрытые настежь ворота и пошел по центральной извилистой дорожке. Идти, впрочем, оставалось не далеко. Впереди уже показались большие и массивные ворота замка.
При этом сам парк простирался видимо еще дальше, окружая замок со всех сторон. Дорожки расходились и направо и налево. А прямо перед воротами, засыпанный еще прошлогодними листьями, спал фонтан в своем собственном мраморном ложе.
Замок окружал неглубокий ров, а к воротам через него вел широкий каменный мост. Редкие и узкие окна в замке были забраны чугунными решетками. Свет нигде не горел, и людей видно тоже не было.
Пройдя через гулкую темную арку, я попал во двор замка. А там, прямо напротив подворотни, располагался главный вход в замок. Небольшое полукруглое крыльцо и массивные двери.
Внутри я сразу оказался в большом темном холле, гулко отдававшемся эхом на любое мое движение, шаг или шорох. Здесь тоже никого не было. И, в общем, ничего. Только куда-то наверх вела широкая парадная лестница, расходящаяся затем налево и направо. Над ней, высоко на стене висел старинный герб, сопровождающийся неразборчивым текстом, выбитым прямо на камне. Я разглядел только отдельные буквы.
Внизу правда была какая-то неприметная дверь, но главный вход в замок, безусловно, вел вверх по лестнице.
Миновав эту главную лестницу, я свернул на левый ее пролет и, поднявшись по нему, выбрался в широкий коридор. Выше лестница не поднималась.
По бокам коридора в глубоких нишах располагались почерневшие от времени деревянные двери. Все эти двери вели в небольшие крохотные кельи. Я заглянул только в пару из них. Но кроме скудной обстановки и голых стен, там почти ничего не было.
Дверные проемы чередовались с глухими нишами, скрывающими в себе довольно нелепые экспонаты того времени или же просто статуи, безликие и невыразительные. Хотя, все вместе это выглядело именно так, как, по моему мнению, и должен выглядеть внутри настоящий старинный замок. Я пожалел, что у меня не было фонарика. Все же было слишком темно.
Незаметно я прошел весь коридор и обнаружил еще одну лестницу. Она располагалась видно в одной из круглых боковых башен и так и поднималась спиралью до самого верха. Наружу с нее выходили высокие окна-бойницы. И света было намного больше, чем в коридоре.
Я решил подняться на самый верх и оттуда, с самой вышины, рассмотреть город. Подниматься пришлось довольно долго, и я изрядно устал. Но, наконец, лестница закончилась небольшой круглой площадкой, на все стороны с которой, выходили те же окна-бойницы.
Выглянув из одного такого окна, я увидел крыши, снова крыши до самого горизонта. Кроме пары парков и еще одного какого-то дворца, выделявшихся на общем фоне, ничего кроме крыш, с этой стороны видно не было.
Я перешел к другому окну и посмотрел на город под другим углом.
Примерно та же картина, но здесь пейзаж оживляла река, пересекавшая его слева направо. Извиваясь и уходя одним концом к горизонту, другим она обрывалась справа внизу.
Из следующего окна я увидел северную границу города, за которой простирались разноцветные квадраты полей, а уже дальше до самого горизонта виднелся лишь лес.
На западе та же граница пересекала город почти до самого горизонта. Море крыш, поля и лес делили между собой весь проем окна.
Еще какое-то время я с любопытством разглядывал город то из одного окна, то из другого. Потом, насмотревшись, я отправился исследовать замок дальше.
Спустившись ниже, я свернул в первый попавшийся коридор, по которому обошел весь замок по периметру. А потом я решил заглянуть в одну из комнат.
Эта комната отличалась от келий внизу, в которых я побывал. Она была значительно богаче обставлена. Здесь явно было на что посмотреть. Старинная изысканная мебель, шкафы набитые книгами, столики на резных изогнутых ножках, заставленные всякими интересными вещицами.
Вообще это был странный музей. Если это конечно музей. Ни табличек, ни указателей, ни заграждений, преграждающих доступ к особо ценным объектам. И ни одного человека.
Для кого тогда этот музей? Я никак не мог представить, что в какие-то там праздники, по местному календарю, или хотя бы просто в выходные, этот замок наполняется людьми. Дети с шумом носятся по лестницам и этажам. Иностранцы с фотоаппаратами снуют туда-сюда.
Наверное, здесь и музеи должны быть другие. Существующие, как будто, отдельно от всей остальной жизни, от этого города, лежащего у его подножья, от людей, живущих в нем.
Хорошо, что я пришел сюда сегодня. Хорошо, что сегодня именно такая погода. Эта погода лучше всего подходит для этого замка. В другой день я увидел бы совершенно другое место.
Я пересек комнату и подошел к окну. За окном простирался все тот же парк. Посреди парка виднелся пруд, почти целиком еще покрытый льдом. Только на самой его середине виднелась темная проталина. Извилистые дорожки пересекали парк во все стороны. Никого и ничего интересного в окне больше видно не было.
Я подошел к книжному шкафу и вытащил первую попавшуюся книгу. Это был энциклопедический словарь, или что-то типа того. Редкие иллюстрации и выделенные жирным шрифтом ключевые слова на непонятном мне языке. Что это за язык я даже не догадывался.
Я закрыл книгу и поставил обратно. Все словари, в конце концов, об одном и том же. Неинтересно. Я взял другую книгу. Это уже был какой-то роман. Книжка была толстая и изрядно замусоленная. Видимо, в свое время, она пользовалась большой популярностью.
Я начал было ее перелистывать, как вдруг мне что-то такое послышалось.
Какой-то тихий шорох, на грани слышимости. Но постепенно из неявного он становился будто отчетливей и громче. Потом стало ясно, что это шаги. Гулкие шаркающие шаги раздавались как будто из коридора, и эти шаги приближались.
Я рассеянно поставил книгу на место и застыл в напряженном ожидании. Шаги приближались, казалось, бесконечно. Мне стало не по себе. Захотелось немедленно куда-нибудь спрятаться. Эти шаги меня пугали. В первый раз в этом мире я чего-то испугался. Испугался до леденящего ужаса застывшего в позвоночнике.
Ведь это только паника, уговаривал я себя. Ничего опасного здесь просто не может быть.
Но ужас никуда не уходил. Он прочно засел где-то в спинном мозге, сковав тело и обездвижив его. Я не мог пошевелиться, при всем своем желании.
Шаги раздавались уже совсем рядом с дверью. Бежать было некуда. Тем временем, дойдя видимо до двери, шаги остановились. Стало тихо.
Постепенно все вокруг меня наполнилось звенящей и одновременно какой-то ватной тишиной. Ни шороха, ни звука. Уж не привиделось ли все это мне? Не в силах терпеть более напряженное ожидание, я в пару шагов оказался у двери и распахнул ее настежь.
За дверью никого не было. Никого и ничего. Ни следа. Но одновременно я был уверен, что где-то рядом со мной кто-то есть.
Неужели местные призраки и приведения сподобились поиграть со мной в прядки?
Тут, обернувшись, я увидел еще одну дверь, притаившуюся непосредственно в комнате. Она располагалась в глубокой нише, закрытой к тому же чем-то вроде занавеса. Я не сразу ее и заметил. Теперь мне было ясно, что шаги раздавались оттуда.
Пойти посмотреть? Ну уж нет. Я снова замер в нерешительности. Что-то держало меня здесь. То ли интерес, то ли я чувствовал в этом что-то роковое для себя. Одновременно я до ужаса боялся увидеть это что-то. Ведь это могло быть все, что угодно.
Ноги сами понесли меня из этой комнаты прочь. По коридору, по этому бесконечному коридору, прямо к лестнице. Оставаться здесь я не мог более ни секунды.
Теперь мне казалось, что кто-то смотрит мне в след. Тут я не выдержал и побежал.
Опомнился я уже в парке. Когда целая стая ворон неожиданно, с шумом и карканьем взлетели со стоящего рядом дерева, чуть не лишив меня чувств. Все тело охватила слабость. Ноги подгибались, а самого меня буквально трясло.
Я прислонился к ближайшему дереву и вытащил сигарету. И только затянувшись как следует я, наконец, немного пришел в себя.
Паника медленно и словно нехотя отступала, оставляя после себя лишь смятение и учащенное биение сердца. Я решил отойти еще дальше. Близость замка явно действовала мне на нервы.
Интересно сколько теперь времени? Все смазалось в какой-то единой абсурдной сцене детского ночного кошмара. Один миг, длиною в вечность.
А что собственно случилось? Теперь, удалившись от замка на приличное расстояние, я обрел способность, более или менее, трезво мыслить.
Теперь все произошедшее напоминало мне, то ли какой-то роман, то ли фильм. Почти один в один. И, что самое интересное, я повел себя абсолютно так же, как тот полузабытый герой. Я просто сбежал.

***

Утром меня разбудил яркий солнечный свет, пробивающийся в щель между занавесками. Голову заполняли лишь остатки неясного сна и вставать пока не хотелось.
Странная вообще со мной происходит история. Вроде я здесь как во сне. Но при этом настолько долго, что чуть ли не вижу во сне сны про сны. Сон – это ключевой момент, не иначе. Это тот стержень, вокруг которого существует все то, что не может существовать в одном месте, в одной жизни.
Как это назвать, сном или не сном, уже и не важно. Пусть будет сон. Так проще воспринимать эту данность. Ибо остальные критерии лежат уже по ту сторону моего восприятия.
Я уже смирился с тем, что отмеряю все заново от того, что есть. Все равно, я никогда не узнаю правду. Я буду жить так, будто это и есть единственная моя протяженность. Что еще остается?
Зато погода сегодня что надо, занавеска вся так и светилась будто изнутри, наполняя комнату мягким зеленым цветом.
У нас на сегодня большие планы. Приятель, заинтригованный вчера моими рассказами, решил осмотреть аномалию сам. Да и мне не терпелось развеять вчерашние страхи. Копить внутри себя неразрешенные тайны было уже выше моих сил.
Снова с городом произошла разительная перемена. Наполненный солнцем, он, казалось, наполнился самой жизнью. На улице было много людей. Такое я видел здесь впервые.
Кто-то явно гулял, а кто-то спешил по делам. Были и женщины и дети, как в любом нормальном городе.
Река тоже совершенно преобразилась. Легкий ветерок гонял по ее поверхности мелкую рябь, искрившуюся на солнце рассыпным золотом. Потом и этот ветерок стих. Наступил полный штиль.
Когда мы переходили через мост, река своей спокойной, все отражающей гладью, как никогда походила на зеркало. Все дышало миром и спокойствием.
Мы дошли довольно быстро, непринужденно болтая о чем-то отвлеченном, разглядывая людей вокруг да дома, попадавшиеся нам на пути.
Парк вокруг замка тоже выглядел сегодня совершенно иначе. И, если бы не замок, я ни за что не узнал бы это место. Вся его мрачная торжественность будто испарилась, не оставив и следа. Парк дышал весной и светом. А пахло как в настоящем весеннем лесу.
— Хорошо как здесь! – отметил мой спутник. – По-настоящему чувствуется весна. Посидим здесь немного, покурим?
— Давай, – согласился я. – Сегодня все совсем по-другому. Однозначно веселее, чем вчера.
— Замок как замок, – разглядывая башни, возвышающиеся над нами, проговорил он, – сейчас трудно поверить в существование чего-то потустороннего.
— Это тебе трудно, – возразил я, – я так еще не забыл, каким выбрался оттуда вчера.
Надо сказать в парке тоже попадались люди. Не то чтобы много, но я постоянно кого-то видел, то тут, то там. Перед нами пара людей, перейдя через мост, вошла во двор замка.
— Однако тут людно сегодня, – отметил я.
— Да, удивительно, – согласился мой друг, – раньше здесь никогда не бывало столько людей зараз.
Мы вошли во двор и сразу увидели толпу. Довольно много людей, стоявших кучками у входа в замок. Кто-то просто сидел на скамейках. Кто-то стоял, оживленно беседуя друг с другом. Ворота замка были распахнуты настежь.
Все эти люди, то оживление, которое царило здесь сегодня, абсолютно изменили это место. Я чувствовал себя здесь как в первый раз.
Внутри тоже оказалось полно народу. Один человек увидев нас, отделился от толпы и пошел нам на встречу, при этом приветливо улыбаясь.
— Привет старина! – воскликнул он, – вот уж кого не ожидал здесь увидеть! А это кто, твой брат? Похожи как две капли воды!
— Привет Сашка! Сколько лет.. Да, это мой брат, – улыбнулся в ответ мой друг, – познакомься, это мой старый приятель Александр. Мы как-то работали вместе за городом. Там и познакомились. Занимались, так сказать, сельским хозяйством. А потом еще работали в одном театре. Что-то около двух лет?
— Трех! – радостно поправил Александр, видимо действительно был рад видеть моего друга, – однако какими судьбами вы здесь? Ты у нас вроде никогда не был почитателем старины.
— А что у вас тут сегодня за сборище? Признаться, мы не ожидали увидеть здесь такой ажиотаж.
— А, так вы не знаете? У нас тут сегодня юбилейное собрание исторического клуба. И в честь дня основания замка небольшой органный концерт в большом зале, – объяснил Александр, глядя по очереди на каждого из нас.
— Как мы удачно подошли, – обернулся ко мне мой друг, – вместо альковных тайн и загадок попали на праздник. Пойдем, сходим что ли, послушаем музыку?
Последний вопрос относился ко мне.
Надо сказать, что я был не готов все это увидеть и услышать. Мягко говоря, я был в смятении. С другой стороны можно и на концерт, почему бы и нет. Та комната в замке никуда от нас не денется.
— Давай сходим, – пожал плечами я и тоже улыбнулся, для приличия, – интересно же.
— Тогда пойдемте, скоро начало, – пригласил нас Александр, суетливо размахивая руками и первым устремляясь вверх по лестнице.
И действительно, со двора начали подтягиваться остальные люди и все вместе стали подниматься наверх.
Только повернули мы по лестнице не налево, а направо. И, обойдя по коридору половину замка, спустились, наконец, по такой же большой лестнице в огромный зал, заставленный деревянными скамейками.
— Прямо как в церкви, – подумалось мне.
В конце зала возвышался довольно большой орган, таинственно поблескивающий своими многочисленными, стальными трубами, устремленными ввысь. Соответствующее настроение добавляли и высокие готические окна, выполненные из красивого мозаичного стекла. Сквозь эти разноцветные фрагменты солнце причудливо освещало зал в таинственные, багрово желтые оттенки.
Народу оказалось, в общем, не так уж и много. От силы пол зала. Все быстро расселись по местам и в ожидании постепенно затихли.
И лишь спустя минут пять по среднему проходу стремительно прошел невысокий худой господин во фраке. Он молча прошел к органу, лишь раз взглянув на публику, мельком поклонился и тут же сел за инструмент.
Спустя мгновение в зале послышалась музыка, и буквально сразу весь зал со всей публикой утонул в ней целиком, без остатка.
Я давно не слышал ничего прекрасней. Это было что-то вроде органных концертов Баха, а может это и был Бах, мне трудно сказать. По крайней мере, органная музыка меня всегда завораживала. Так и теперь забрала меня всего, заставив забыть обо всем. Будто открыла предо мной свой бесконечный и призрачный космос.
В конце концов, я как-то умудрился задремать. Ибо через какое-то время, не прекращая вроде слышать музыку, я почувствовал, что кто-то трясет меня за плечо.
— Ну ты даешь, – позабавился, глядя на меня мой друг, – большой любитель музыки!
Сидевшие рядом, посматривали на меня неодобрительно. Мне сразу стало очень неудобно.
— Да я просто заслушался. Заслушался так, что чуть не заснул, – протирая глаза, сказал я, – даже не понимаю, как так вышло. Вроде и в сон не клонило, а тут раз, и ты меня уже будишь.
— Ладно, пустяки. Да и музыка уже, похоже, закончилась. Пошли что ли.
Действительно, органист откланялся и, так же не глядя ни на кого, стремительно вышел.
С первого ряда поднялся какой-то занудный с виду тип, обернулся к аудитории и начал что-то говорить, размахивая при этом руками. Что-то об исторической правде и правоте, или что-то около того. Я даже не стал вслушиваться, а поднялся следом за приятелем и оба мы покинули это место.
Вернувшись на главную лестницу, мы решили выйти на улицу перекурить. Там, в зале было довольно душно. А после моего этого внезапного сна в голове стоял неприятный туман.
На улице, кроме нас, курила одна только девушка. С виду такая очень решительная и симпатичная. Мой друг пригляделся и вдруг обрадовано ее окликнул.
— Эн!? Ты ли это, душа моя! – воскликнул он, подходя к ней, – я уж и думать забыл. И вдруг в таком месте! Никак не ожидал.
— Не может быть! Неужели ты! – обрадовалась та в свою очередь, – как я рада тебя видеть! Я уж и не чаяла!
Какое-то время, они, позабыв обо всем на свете, непринужденно болтали, бесконечно вспоминая что-то там свое. Я старался не слушать и отошел в сторонку.
Наконец мой приятель вспомнил и обо мне.
— Познакомься, мой… Мой родственник. Брат, в общем, – представил он меня, приглашая подойти ближе, – очень неординарный человек. Тебе такие нравятся. Так что прошу любить и жаловать.
Я робко кивнул и назвал себя, рассматривая девушку. Вблизи она показалась мне просто красавицей. Особенно когда она разглядывала меня так, по-особенному прищурившись и склонив голову набок. И куртка у нее была классная и длинные волосы, спадающие до плеч.
Я улыбнулся ей и решился вступить в беседу.
— А вы тоже состоите в историческом клубе? – спросил я.
— Да нет. Я, нет. Да и клуба тоже, в общем, никакого нет. Просто я немного интересуюсь историей города, как и большинство здесь присутствующих. Мы тут каждый год собираемся в этот день. Как-то так повелось. Есть поговорить с кем, все же общие интересы. Ничего больше, – улыбнулась она. – А вы здесь по какому поводу?
— У нас тут небольшое расследование, – стал объяснять мой друг, – понимаешь, тут вчера происходило что-то странное. Надо разобраться, что именно. Очень интересно!
— Вчера? – удивилась она, – вчера я была тут почти целый день, ничего особенного я как будто не видела. Хотя, не вас ли я слышала, там наверху, уже после обеда?
Мы с другом переглянулись. Я снова почувствовал себя довольно глупо.
— Я была на верхнем этаже в библиотеке. Потом уже собралась уходить. Шла по коридору. Там полно всяких потайных коридоров и коридорчиков. Тащила с собой целую кипу книг. Но вдруг услышала впереди меня в комнате возню какую-то. Остановилась, прислушалась. Потом снова слышу шаги. Хлопнула дверь. Я еще постояла немного, но больше ни звука. А потом вышла в коридор и никого, – она растерянно посмотрела на нас. – Уж не вы ли это были?
— В общем да. Наверно это был я, – понуро признался я, – честно говоря, я тоже думал, что был здесь один и очень испугался, когда вдруг услышал шаги из соседней комнаты.
— Он довольно быстро ретировался, – вступил мой приятель, весело улыбаясь, – пришел потом домой сам не свой.
— Оно и понятно. Я бы на его месте тоже испугалась, – серьезно сказала она, – я-то тут уже не первый год копаюсь. Этот замок для меня как дом родной. А поначалу было жутковато. Атмосфера здесь особенная, тревожная. С непривычки любому было бы страшно. Тем более в одиночестве.
— Спасибо, вы меня прямо реабилитировали. Я не простил бы себе позора.
— А жаль даже. Я уже настроился на страшные тайны, семейные склепы и прочие страсти, – с сожалением проговорил мой друг, – ну что, не пойдем уже туда, наверное?
— Да. Видимо уже не стоит, – со вздохом согласился я.
— А ты что собираешься делать? – спросил он ее, – здесь останешься?
— Да нет, наверное. С кем хотела, уже увиделась. Больше мне здесь делать, в общем, нечего.
— Пошли тогда вместе, прогуляемся. Погода хорошая. Почему нет?
— Почему нет? Да. Конечно, пошли, – улыбнулась она.
И мы не торопясь направились через двор к выходу. Эти впереди, я чуть сзади.
Они опять стали предаваться воспоминаниям молодости. Я от нечего делать закурил и принялся разглядывать замок.
Теперь при ярком солнечном свете открылась масса любопытных деталей. Какие-то крюки торчали из стен, ступеньки, небольшие проемы, и все на различной высоте. Очень все-таки любопытное сооружение.
Потом мы побродили по парку. Обошли в результате замок со всех сторон. В этом смысле я остался доволен прогулкой. Эти же больше были заняты общением друг с другом и особо ничего не замечали. По-моему, даже не смотрели ни на что.
Нагулявшись в парке, мы постепенно двинулись в сторону реки. Как я понял, основная часть города была именно там, за рекой. А здесь, где стоял замок, были уже вроде как окраины.
И все-таки я терпеть не могу подобные расклады. Когда появляется кто-то третий и теперь ты, вроде как, становишься лишним. Не то чтобы я жаждал общения, но чувствовал себя глупо, ибо вынужден был тащиться за ними, куда они туда и я. Без какой либо возможности участвовать, хотя бы в выборе направления.
Но, к счастью, они вовремя одумались, и я не успел окончательно обидеться.
— Эн предлагает нам зайти к ней в гости. Она, оказывается, живет тут недалеко, на набережной, – они вопросительно на меня смотрели, – обещает вкусный обед! И вообще, чего ты там плетешься сзади, у нас разговор не приватный.
— Однако вы говорите о чем-то своем. Я не хочу вам мешать, – возразил я, – может, я пойду домой? А вы уж как хотите.
— Ну уж нет, отказ не принимается, – укоризненно посмотрела она на меня, – мы просто давно не виделись, но уже вроде выговорились. Вспомнили всю подноготную, и хватит я думаю. Так что присоединяйтесь.
Мой друг кивнул, даже как-то облегченно. И они чему-то своему рассмеялись.
— Ну, тогда пошли, – согласился я. – Честно говоря, я бы уже чего-нибудь перекусил.

***

— Странное дело, – думалось мне, – чем больше я здесь, тем ближе и реальнее этот мир. Все больше, привычных для меня, атрибутов обыденной жизни, и все вроде без моего непосредственного участия. А с другой стороны, я только теперь по-настоящему стал куда-то выбираться из дома, с кем-то общаться.
Вообще, все эти проблемы возникают лишь благодаря стараниям моего бедного разума. Коль скоро этот мир есть образ моего подсознания или там сознания, уж не знаю, как будет точнее, то и заполняю я его сам, поневоле, по своему разумению.
Вот город этот, почти как мой город. И давеча Эн мне сразу понравилась. А как она могла мне не понравиться, коли она такова, какой, может быть, я и хотел ее видеть.
Хотя многое здесь не очень сходится. Да и что я обо всем этом знаю, в конце концов. Да ничего, практически ничего. Так, догадки, мнения, выводы из чего-то такого, что кажется мне заранее правильным. Вообразил себе театр, да еще и режиссером себя назначил.
Но начал-то мой товарищ. Именно он, может быть и невольно, внушил мне мысль о моем первоначале, не меньше. Меж тем ничего нельзя утверждать наверняка.
Так, незаметно для меня, пройдя по набережной пару кварталов, мы вдруг пришли к месту назначения. Указав на красивый дом с балконами и двумя парадными, она сказала, что это ее дом.
Мы вошли в первый подъезд и поднялись на третий этаж. Всего же в доме их было четыре. Квартира оказалась небольшая, но очень уютная.
Опомнились мы уже поздним вечером, когда на улице окончательно стемнело. В общем, обед постепенно превратился в поздний ужин, как это обычно бывает в хорошей компании. Да и коньяк сделал свое дело. Да только нам было не до того. Так бы и просидели всю ночь, да красавица наша зазевала. Да и мы ей вослед.
Тогда уже, исключительно из вежливости, собравшись с силами, что было нелегко, мы распрощались с хозяйкой, приглашая ее сделать ответный визит, и с шумом отбыли.
Уже по дороге домой, мы продолжали активно беседовать на тему, есть у нас еще чего дома выпить или все-таки нет.
Так за разговором мы незаметно перебрались через мост и, пройдя по набережной, дошли до бульвара. Тут я перевел разговор на Эн, осторожно выясняя предмет их знакомства.
— А она тебе понравилась что ли? – сразу спросил он меня.
— Конечно. Она же объединяет в себе все мои лучшие представления о женщинах вообще, – нашелся я. – Это же мир моего сонного сознания. Ты сам мне так говорил.
— Да, так оно и есть. Так, в общем, про любого из нас можно сказать. Категория философского мировоззрения, – он хитро улыбнулся. – А с Эн мы только друзья и ничего больше. Так что рекомендую. Познакомься с ней поближе, она очень хороший и интересный человек. Как минимум тебе будет с ней интересно.
— А как максимум? С чего это ты меня начинаешь сватать? – смутился я, – мало ли кто мне вдруг понравится.
— А чего лишний раз юлить? По тебе сразу было видно. Чай мы не чужие друг другу люди.
— Однако! Надеюсь, это только тебе было видно, – испугался я.
— Да брось ты. Не напрягайся так. Это же нормальные человеческие отношения, – ободряюще сказал он, хлопнув меня по плечу. – Все-таки у нас оставалась еще бутылка, теперь я это точно вспомнил!
— Отлично! – обрадовался я, — а то и спать совершенно расхотелось.

***

Утром меня неотступно преследовало чувство, что я нахожусь в чьем-то чужом теле. Будто я внутри взятого кем-то на прокат резинового скафандра.
В горле пересохло так, будто прошлись нождачкой. Голова была словно где-то сбоку от меня. Вообще, все как-то слегка вертелось вокруг, и преследовал назойливый шум в ушах. Хотелось как можно быстрее что-то сбросить с себя, хоть бы даже и этот скафандр. Даже если бы я был при этом в безвоздушном пространстве.
Меня здорово мутило после вчерашнего. И это было бы глупо отрицать. Я не мог найти себе место. Я просто шел на кухню. На такую пронзительно белую и такую спасительную кухню. С раковиной и холодной водой из под крана. С холодильником и табуреткой под белым столом.
А в холодильнике оказался кефир. Кефир это мой путь к спасению теперь. Он такой освежающе холодный и такой терпеливо податливый. Он никуда не спешит, как и я сейчас. Он не спешит утолять мою жажду, а я не спешу его пить. Он сам двигает собой сколько угодно. Я тут уже не причем. И это именно то, что исцеляет меня и дает мне силы переждать эту ватную лихорадку, это бесконечное утро.
Я сажусь на табуретку за стол, со стаканом в одной руке и бутылкой кефира в другой. На какую-то долю секунды я счастлив.
Я просто сидел и поглощал кефир. Сначала я выпил один стакан, почти залпом. Потом второй. Допив второй и наливая третий, я вяло так подумал, а что если так пить и пить кефир без конца. Можно ли интересно умереть от кефира? Ведь яд определяется лишь дозой.
Потом я подумал, что для этого понадобиться совершенное неприличное количество кефира. Так можно и водой обпиться до смерти.
Хотя разница, безусловно, есть. Кефир это все-таки довольно насыщенная субстанция. Кефир не вода, в нем чего только нет. Он непрозрачен и неясен. Наверно кефиром отравиться все-таки проще.
День начинался натужено трудно. Я до сих пор еще не достиг границ своего физического тела. Я не мог почувствовать себя в нем. Что-то мне упорно и упруго сопротивлялось. Что-то тяжело и горячо на меня периодически наваливалось.
Бросив напрасную борьбу сопротивления самому себе, я выпил еще стакан кефира.
Тут словно привидение в проеме появился мой товарищ, заспанный и страшный. Его глаза, красные и туманные блуждали и искали чего-то. Его появление меня обрадовало и насмешило. Уж так он выглядел комично и дико одновременно.
Я молча предложил ему стакан с кефиром и он тут же сел напротив меня, оставаясь все таким же сосредоточенным и отрешенным.
И вот уже вдвоем мы сидели на кухне и поглощали кефир, не готовые решительно ни к чему и ничего не ожидая. Просто заполняя кефиром вакуум внутри себя. Будто мы всплывали из глубины на поверхность, вытесняя самих себя глотками кефира. И этот путь наверх был почти бесконечным. Мы будто летели наперегонки все вверх и вверх.
Потом я встал и пошел в душ. Может я и всплыл, наконец. Кто знает.
Я пытался вспомнить вчерашний день, восстановить его в памяти, но это было бесполезно. Именно те моменты, что беспокоили меня больше всего, наиболее беспросветно застряли где-то в небытие. Я не мог определить, где именно, но только не в моей голове. Все это привносило лишь беспокойство, и я решил больше не предпринимать никаких попыток. Все равно бестолку.
Так я стоял под душем и ни о чем не думал. Только прислушивался к движению мыслей, не вникая в их содержимое.
Рано или поздно я выйду из этой комнаты в следующую, и так далее. И нет никакого смысла пытаться предвосхитить ее содержимое. Как и нет смысла хранить в памяти предыдущую. Ведь в нее ты больше уже не вернешься.
Когда я вышел из душа меня уже ждал завтрак и кофе. Тот, другой я, был все-таки лучшей моей составляющей. Теперь я в этом нисколько не сомневался.

***

Так пронеслась неделя, потом месяц. Неожиданно все вокруг покрылось яркой пронзительной зеленью. И началась, будто совсем другая жизнь, насыщенная разнообразными событиями и новыми для меня впечатлениями.
С появлением Эн мое погружение в окружающую действительность значительно активизировалось. А вместе с ней в нашу с приятелем жизнь хлынул такой поток разнообразных людей, что иногда от гостей не бывало прохода и, проклиная все на свете, на следующий день мы продвигались по квартире, пиная пустые бутылки и консервные банки, перешагивая через иных в буквальном смысле этого слова.
Причем Эн была повинна лишь в первой их партии. Те, узнав мою историю, так ей прониклись, что смотрели на меня как на человека с луны, и весть мигом разнеслась в соответствующих кругах и социальных слоях этого города безо всякого интернета.
С одной стороны это совпадало с моим желанием как можно скорее влиться в социум и как можно больше узнать об этом новом для меня мире, а с другой доставляло вполне даже ощутимые неудобства, перерастающие в патологический дискомфорт.
Конечно, случались и паузы, но они не всегда восполняли наши эмоционально-физиологические потери. Ибо гости приходили изо дня в день разные, а пить с каждым из них нам приходилось постоянно.
Иногда в страхе мы дезертировали в прямом и переносном смысле этого слова, убегая из дома куда глаза глядят.
Впрочем, бывали настолько интересные персонажи, что недавнее страдание вновь обращалось праздником, да и от собственного настроения зависело подчас очень много. Мой приятель жаловался только на то, что ему не оставалось ни времени ни сил на его литературные упражнения. Я же мучился исключительно только от пьянства. Вернее от его последствий. Изначально я усмотрел в этом некое связующее звено меж нашими цивилизациями, некий универсальный язык познания и, что называется, переусердствовал.
Меж тем идея безусловно заслуживала внимания и тщательного изучения, как в некотором смысле перспективная и, если бы не те самые удручающие последствия, определенно имела бы успех.
Что еще дает столько почвы для размышлений о мироощущении вообще, оставаясь при этом вульгарно бытовым вопросом снаружи? Вопросом, доступным всем и каждому. И это уже ближе к моей насущной проблеме, ибо речь идет о параллельных реальностях, не больше, не меньше.
Здесь существует целая система. Вначале был праздник. И начало почти как в библии, что уже внушает определенную надежду.
Праздник сменяется похмельем, возбуждение безразличием, надежда отчаянием. Баланс сохраняется. Или нет?
Эмоциональная энтропия? Может быть, но не обязательно. Ибо окончательно все подчищает только безусловный конец. Угасание эмоций не является необходимым условием угасания жизни.
И похмелье, по своей значимости, не уступает собственно возлиянию, а иногда и превосходит его более чем. Похмелье это, безусловно, совершенно другая реальность со своим временем и измерением этого времени. Иногда в этом мире кроме времени вообще ничего не существует. Иногда не существует и времени.
Со стороны, безусловно, это выглядит несколько иначе. Менее выпукло и более банально, что ли. Даже может быть пошло. Без таинственного налета неизвестности. Это надо пережить, чтобы осознать. Объяснять подобное бесполезно.
А смена состояний и мировоззрения, причем достаточно контрастная, крайне интересна для наблюдения, или скорее уже самосозерцания. Никогда больше радость от каждой мелочи в жизни не соседствует так близко с апатией, осознания полной тщеты всего сущего.
Какое-то время я проводил исследования подобных причинно-следственных связей в этой новой для себя среде, выпивая с очередными какими-нибудь аборигенами. Данные контрасты хорошо были изучены мной в той моей жизни, что позволяло надеяться на получении некоторых новых данных о себе в новом мире и о новом мире во мне.
Но результат скорее получился обратный. Я полностью потерял интерес к каким бы то ни было исследованиям и размышлениям на эту тему вообще. Мечтая лишь о том, чтобы хоть ненадолго вернуться к более или менее трезвому образу жизни.
И если я просыпался под всепроникающее пианино моего друга, я знал, что наступило утро нового дня, и кроме нас в квартире никого больше не было. И это был своеобразный сигнал, обмен информацией. Ибо, хоть играл он однозначно здорово, делал это исключительно без свидетелей, исполняя неизменно нечто понятное лишь ему одному и его одного вдохновляющее.
Как средство от незваных гостей были выработали планы по спасению. И мы либо предпринимали ответные вылазки, либо уходили на работу, что было безусловным предлогом отказать в приеме кому угодно и когда угодно. Хоть перед самым носом.
Не смотря на то, что до недавних пор мой приятель был скорее затворником, у него по всему городу жили знакомые. У Эн их было не меньше. Иногда мне казалось, что они вместе знают чуть ли не каждого жителя этого города. Это было очень удобно, можно было идти куда угодно, совершенно не думая о ночлеге.
Правда, среди их знакомых преобладали так называемые свободные художники, все сплошь сумасшедшие и алкоголики. Что уже начинало здорово раздражать. Только изредка попадались вполне невинные простые мирные люди.
А в самый разгар весны, когда воцарилась почти уже летняя погода, мы решили при первой благоприятной возможности на пару дней из города куда-нибудь слинять и никого с собой не брать, за исключением Эн.

***

Наконец благоприятная возможность подвернулась. В одно прекрасное утро, а утро было действительно необыкновенным, проснувшись не в пример рано, мы решили, что момент настал. Сегодня мы отправимся в плаванье или грош нам цена.
Слава богу, Эн оказалась дома и, как всегда легкая на подъем, уже спустя десять минут шла вместе со мной по набережной с небольшим рюкзаком через плечо.
Было чертовски приятно идти вместе с ней, такая она вся была привлекательная и жизнерадостная. Особенно этим утром в этом ее сумасшедшем красном платье, таком коротком и воздушном. Это платье не совсем соответствовало нашим намерениям, но у меня не повернулся язык, даже заикнуться об этом.
Вообще мы с ней очень даже сошлись последнее время. Но дальше обоюдного флирта дело не шло. Она не спешила перешагивать эту грань, я же необъяснимо наслаждался этим моментом чистоты и невинности в наших отношениях. Так что мы довольствовались малым, предвкушая возможное большее.
Уже издали мы увидели лодку, покачивающуюся у берега. Наш друг гордо восседал на веслах и в целом смотрелся очень даже убедительно, несмотря на заспанный вид.
Спустившись по ступеням, сбегавшим к самой воде, мы по очереди перебрались к нему в лодку и мгновение спустя отплыли от берега, устремляясь вниз по течению и отдаваясь всецело его воле.
Все моментально расслабились, лелея в себе еще остатки утреннего сна. Эн вытащила какую-то свою книгу и углубилась в чтение, а мой приятель, пребывая в задумчивости и глядя вдаль, вяло подгребал веслами. Я попытался было завести беседу, но нарвался на абсолютно пассивную реакцию. Так что мне ничего не оставалось, как тоже углубиться в себя, чего я последнее время всеми силами избегал.
Плавание по реке, это не просто движение. Это такая форма жизни. Особенно, если включает в себя возвращение тем же маршрутом. Впечатления в таком случае зачастую компенсируются некоторым самоотречением. Вообще же прогулки по рекам бывают во всех смыслах разные.
Легкая рябь на воде играла солнечными бликами, так что с непривычки было больно смотреть. Нам повезло, что у лодки был небольшой навес, он неплохо защищал от солнца и жары. И при желании мы все могли под ним укрыться. Еще хорошо, что мы взяли с собой палатку и удочки, а то вдруг захочется остаться. Будет, чем добывать пропитание.
В данном случае важна сама эта потенциальная возможность.
Меж тем город по берегам реки постепенно сходил на нет. Сначала исчезли многоэтажные дома, потом все чаще стали попадаться небольшие парки и скверы. Потом исчезли и сами кварталы. Вместо них попадались отдельно стоящие домики и редкие особняки.
Незаметно исчезла набережная, и река сразу стала шире, а за следующим поворотом были видны лишь, поросшие лесом, холмистые берега, без каких либо следов цивилизации.
Вместе с городом исчезли и мрачные мысли. Впереди была только река и ничего больше. Да здравствует свобода и все такое.
Теперь, по крайней мере, каждому из нас было хорошо. Эн перебралась в нос лодки и улеглась там, закинув ноги за борт, и они, эти ноги, плыли там вместе с лодкой. Книга была закрыта и отложена, а сама она, то ли дремала, то ли просто лежала с закрытыми глазами.
Мой друг сидел на веслах, мечтательно разглядывая берега, и, как всегда, улыбался. Все же его улыбка есть главное отличие между нами.
Сам я сидел под навесом, прислонившись к одной из его стоек, и смотрел в воду. Она здесь была ощутимо прозрачнее. И когда мы плыли близко от берега, я, сквозь толщу воды, видел разнообразную водную растительность и стаи мальков.
Берега становились все круче. Все выше высились холмы по берегам. Лес становился исключительно хвойным. Тогда как в окрестностях города он был в основном лиственным и очень заросшим.
Мы видели множество очаровательных мест, то слева, то справа. Стоянку можно было устроить на любом из них, но хотелось уплыть как можно дальше.
Казалось, что сплавляться таким образом можно было бесконечно долго. И только когда наступило время обеда, и чувство голода основательно окрепло, мы нехотя зашевелились. Сначала мой друг заерзал на скамейке и сказал, что он уже устал грести. Пришлось мне его сменить. Потом и Эн, зевая и ежась, села и, щурясь от солнца, уставилась на нас сонными глазами.
— Обедать-то будем? – все еще зевая, спросила она, – а то я даже как-то озябла. Не пора ли нам где-нибудь пристать и перекусить?
— А может не будем никуда приставать? – предложил я, – а то только время потеряем, пока то, да се. У нас ведь много закуски. Сядем прямо в лодке и перекусим.
— Мне так все равно. Можно и так, – лениво согласилась она, – лишь бы хоть чего-то на зуб положить.
— Договорились, обедаем на судне, – с готовностью заключил мой друг, копаясь уже в наших сумках, – или это у нас ленч?
— Пусть будет ленч, – согласился я, – думаю, временно можно и не грести, все равно плывем куда надо.
— Тебе бы только не работать, конечно, – проворчал приятель, – только сел и уже устал.
— Дело не в этом. Просто неудобно будет и есть, и грести одновременно, – резонно возразил я, задетый за живое.
— Да ладно, я пошутил. Бросай свои весла. И вообще, ползите сюда ко мне под навес.
Мы переползли и, устроившись поудобнее, принялись за трапезу.
После обеда и перекура, я вернулся за весла и снова начал грести. А эти двое продолжали лежать, сытые и довольные, с восхищением глядя на меня. Видимо они решили таким образом свести меня с ума.
Почти час я греб без перерыва. Тем временем течение стало интенсивнее, появились водовороты и торчащие валуны, а дельта разделилась на узкие рукава. Мимо проносились многочисленные узкие острова с песчаными наносами и обрывистыми скалами.
— Похоже на устье, однако, – подумалось мне.
Пару раз пришлось совершать изощренные маневры на особо быстрых участках. Хорошо, что Эн на носу вовремя предупреждала меня о возможных столкновениях.
Еще какое-то время мы сплавлялись подобным образом. А потом как-то вдруг лес закончился, а течение моментально угасло в легкой прибрежной волне. Только пара островов маячили впереди, а дальше, на сколько хватало глаз, была лишь вода и ничего кроме воды. Позади во все стороны простирался белый песчаный пляж с невысокими дюнами, а позади него вдоль всего берега тянулся холмистый и взъерошенный бор.
— Уж как-то слишком здесь хорошо, – только и сказал я.
— Да, чрезмерно идеально. Ну да ладно, – весело откликнулась Эн, – что нам бояться красоты?
— Красоты бояться не будем, – опять решил за всех мой друг. – Тем более ложка дегтя всегда найдется. Ну что, высаживаемся?
На берегу оказалось не хуже, чем это выглядело со стороны. А главное совершенно дико и безупречно чисто. Как на рекламной открытке. Тепло, солнце, чистый и мелкий песок под ногами с примесью сосновых иголок, свежий морской воздух.
— Неужели это все-таки море? – неуверенно спросил я, – и вы никогда раньше здесь не были?
— Представь себе, – лениво сказала Эн и облокотилась на мое плечо. – Надо попробовать воду на вкус. Если она соленая, значит море.
— Умница, какая, – весело сказал я и притянул ее к себе.
Я немедленно почувствовал себя счастливым и мужественным, стоя вот так на морском берегу с симпатичной девушкой в обнимку.
— Сейчас, я попробую, — вызвался мой друг и зашел по колено в воду.
— Соленая! Это безусловно море! Вода совершенно соленая!
Он выбрался на берег и подошел к нам с блаженной улыбкой на лице.
— Черт возьми, море! Здорово, что мы доплыли сюда!
— Ну, так это прекрасно! Море это классно! Ура!!
Сначала они посмотрели на меня как на идиота. Но потом закричали вслед мне. И лишь спустя какое-то время, выплеснув эмоции на волю, мы принялись неспешно разгружать лодку, сваливая вещи под ближайшей сосной.
Мы решили, что это и будет место нашей стоянки, ибо песок, он и есть песок. Палатку можно было поставить где угодно. Между делом выяснилось, что палатка далеко совсем не палатка, а всего лишь навес.
— Ну и ладно. Тепло ведь и сухо, – примирительно сказал мой друг.
Именно он был ответственен за палатку и за то, что она у нас будет.
— Теперь уже действительно ладно, – язвительно сказал я, – а на счет сухости, так ведь еще не вечер.
Я кивнул на горизонт, на котором, еще правда очень далеко, показалась темная туманная полоска непонятного происхождения. В воздухе стояла откровенная духота.
— Грозой, однако, пахнет, – озабоченно заметила Эн, – ну да переночуем как-нибудь.
— Ключевое слово – как-нибудь, – сказал я, глядя на товарища, – надо теперь что-то придумать. Если будет гроза, такой навес нас не спасет, и ночевка, мягко говоря, не будет комфортной.
Пришлось соорудить шалаш под сенью ветвистой сосны, так, чтобы он был максимально защищен со стороны моря и сверху. Потом уже все это было сверху накрыто навесом. Далее вокруг этого нашего сооружения мы прорыли канаву для оттока воды. Заодно придавили края навеса большими камнями. Потом мы перетащили в эту импровизированную хижину все наши вещи и только тогда окончательно расслабились.
— Теперь можно и передохнуть, – сказал я, наконец, и с наслаждением закурил.
— Айда купаться! – крикнула Эн, скидывая одежду и сбегая к воде.
Любуясь ею, я некоторое время не мог оторвать от нее взгляд, как она игриво скакнула в набежавшую волну и уже через секунду скрылась под водой. Не заставляя себя ждать, мы разделись и тоже бросились в волны.
Вода, надо сказать, оказалась весьма еще прохладная.
Наплававшись до упоения, мы нехотя выползли на горячий песок и изможденные рухнули вповалку, кто где, с наслаждением вытянувшись, подставляя всего себя солнцу.
Эн была особенно обворожительна в неглиже, заставляя меня то и дело в восхищении на нее поглядывать. В голове немедленно закружились различные эротические истории. Она все-таки была прекрасна, вся как есть, с ног до головы.
Над нами, отбрасывая зыбкую легкую тень, висели сосновые ветви, заслоняя собой бездонное синее небо. Время остановилось.
— Может, попробуем половить рыбу, – спустя целую вечность, предложил мой друг, нехотя приподнимаясь, – пока еще не разразилась буря?
— Пошли, – согласился я, продолжая лежать неподвижно, – предлагаю сходить в устье реки. Где еще быть рыбе как ни там?
— И я с вами, – обрадовалась Эн, – очень хочется свежей рыбки на ужин.
И все-таки рыба везде одинакова. Целый час мы бродили по берегу, меняя места, одно лучше другого, и ничего. Ни одной поклевки. Даже намека на нее. Ажиотаж постепенно спадал, как и таяла надежда вернуться с добычей.
Меж тем тучи явно приближались. И конца им не было видно ни края. Надо было возвращаться к стоянке, чтобы успеть развести костер и хоть что-нибудь приготовить.
И только мы собрались уходить, как у моего друга все-таки клюнуло.
Я краем глаза увидел, как он вскочил, и удилище его изогнулось дугой. Когда я повернулся, он уже вытаскивал из воды довольно приличную рыбину, похожую на окуня. Эн обрадовалась и запрыгала вокруг нее, пытаясь взять в руки. И каждый раз с криком отдергивая их, как только рыба начинала биться.
Только мы успели развести костер и приготовить уху, как послышались первые раскаты грома. А потом еще и еще, все ближе и яростней. Море заволокло зловещей темнотой, изредка освещаемой вспышками молний. Поднялся ветер, и волнение заметно усилилось. Становилось жутковато. Выдержал бы только наш дом.
И тут начался дождь. За первыми крупными каплями почти сразу хлынул настоящий ливень. Такой, что будто море вышло из берегов.
Прогрохотав с час над головой оглушительными разрядами, гроза понемногу начала удаляться, а ливень постепенно сменился просто сильным дождем.
Вокруг нашего укрытия все текло ручьями. Канавы были переполнены и уже почти не справлялись с отводом воды. Дождь зарядил явно надолго.
А мы сидели под навесом, наблюдая это буйство стихии, пили водку и уплетали еще горячую уху. Все было так, что лучше и не бывает.

***

Просто удивительно, насколько иногда бывает хорошо. Просто так. Почти без причин. И, в этом смысле, подобные моменты не стоит анализировать. Их необходимо ценить. В такие моменты надо расслабиться и ни о чем не думать. Впитывать всю радость без остатка. Какая бы она ни была. Хоть бы даже и беспричинная. Наслаждаясь, пусть даже кажущейся, свободой и умиротворением. Ведь других может и не быть.
Хотя в данном случае за причинами далеко ходить не надо. Очаровательное место, хорошая компания, славная девушка и все такое.
Пробуждение, однако, было во всех смыслах классическое. Промозглая сырость, да тяжелая с похмелья голова. Все как всегда в этих походах, будь они не ладны. Неужели нельзя без алкоголя?
Вопрос, собственно был риторическим. Вернее это даже не вопрос. Вопрос в другом, почему кто-то не раздобыл нормальную палатку? Я неодобрительно посмотрел на моего друга.
Они оба вовсю еще дрыхли. Оно и понятно. Девушке мы отдали все теплое, чем можно было укрыться. И она зарылась во все это так, что ее было не видно. Мой друг же напялил на себя большой дождевик и, по крайней мере, от сырости не страдал.
Настроение очевидно портилось. Отчасти вдохновляла только компания Эн. И хоть через полчаса мы все уже сидели у жаркого костра и пили горячий крепкий чай, отсыревшая местность и пасмурное небо настроение никак не улучшали.
— Что-то уже хочется домой, – сказал, наконец, мой приятель, – как-то стало здесь неуютно.
— Тем более, что еды почти совсем не осталось, – подхватила Эн, – вряд ли мы еще что-то поймаем. Да еще неизвестно, сколько обратно против течения придется плыть.
Сразу захотелось быть уже дома, в тепле и комфорте. Как все-таки погода порой радикально меняет форму и содержание. Солнце скрылось, все вокруг сырое и мокрое и вот уже не надо нам никакой этой дикой природы. А хочется только того самого цивилизованного уюта, от которого еще вчера хотелось бежать на край света.
Когда мы подплывали к городу, был уже поздний вечер. Мы явно не рассчитали свои силы на обратном пути. Ох уж мне этот обратный путь. Эта вечная ложка дегтя.
Всю ночь после нашего возвращения шел дождь, вяло и невпопад барабаня по карнизу. Безразлично поливая все вокруг, за многие-многие километры отсюда.
Весь этот город, берега реки, тот самый пляж, на котором мы загорали еще вчера.
Как иногда хорошо просто оказаться дома.

***

Подобные путешествия крайне показательная вещь. Они здорово оттеняют то, чем мы являемся на самом деле. Одно возвращение домой, напоминает некое сакральное возвращение к себе.
Лично я после этой вылазки, вернувшись в нашу полупустую квартиру, тут же вновь окунулся в свою неприкаянность. Будто в этот мир проник не весь я, а только какая-то часть меня. При этом воспоминания о той моей жизни чудесным образом поблекли, превратившись в обрывки старого сна.
Но, так или иначе, эта новая жизнь имела и свою особенную прелесть. Одно знакомство с Эн чего стоит. О самом себе в этом свете я уже почти не вспоминал.
Да и этот город временами определенно заигрывал со мной, будто вспомнив про меня, как про случайную игрушку. И я не сопротивлялся этому. Наоборот влезал в эту новую игру с головой. Да и что мне оставалось делать.
В последнее время мы чаще всего работали в одном местном театре неподалеку. Компания там была весьма разношерстная. Все типа нас с приятелем – бездельники. Да и работа была более-менее терпимая. Иногда ее почти совсем не было. Смотря по тому, что за спектакль. Да и график практически свободный.
Так иногда придешь, проболтаешься целый день, и спишь до утра на каком-нибудь реквизите. Правда, подобное случалось не часто.
Ну и гости продолжали донимать. Не так как вначале, конечно. Но кто-нибудь заявлялся почти каждый день. Какой-нибудь очередной знакомый, или знакомый знакомого, и уж тогда еще и со своим знакомым.
Среди прочих, к нам часто заходил один забавный человек, старый друг Эн. Она как-то привела его к нам, а потом уж он и сам начал захаживать.
Был он немного странный, по крайней мере, вел себя необычно и говорил очень мало. Вообще почти не говорил, пока был трезвый. Правда, никто кроме меня больше не считал его таким.
Он преподавал музыку, точнее скрипку, и выглядел как стопроцентный еврей. Расхаживал в черном пиджаке без галстука и в черной же шляпе. Лицо имел возвышенное и утонченное, даже немного будто капризное. И волосы у него были длинные и вьющиеся. Разве что без пейсов.
У него даже был свой небольшой оркестр. Квартет что ли. Он сначала очень оживился, узнав, что я тоже был музыкантом. Но быстро выявив во мне дилетанта, как-то поостыл.
Я же наоборот, уцепился за него от скуки и решил напроситься к нему в ученики.
Мне всегда, в общем, нравилась скрипка. А тут такая возможность освоить инструмент и ноты, наконец, выучить.
— Влад, давайте вы меня будете учить? – обратился я к нему в один прекрасный момент, – я очень хочу играть на скрипке.
— Не знаю, не знаю, – ответствовал он мне, сразу став немного официальней и строже, чем был еще минуту назад, – ну подходите как-нибудь ко мне в училище. Я вас прослушаю.
— А может не в училище, а прямо здесь? – с надеждой предложил я.
Тащится куда-то, в какое-то там училище, да еще и заниматься где-то там с другими я не хотел. Или, скажем, это не совсем совпадало с моими желаниями.
— Не знаю, – опять затянул он, – видите ли, у меня нет частных уроков. Мне нужна аудитория, я иначе не могу, мне просто будет не интересно.
— Почему неинтересно? Наоборот мне всегда казалось, что интимная обстановка более подходит для музыкальных занятий, чем многочисленная аудитория.
— Меня, видите ли, не заводит, когда мало людей. Нужна команда, что ли. Обратная связь. Понимаете меня?
— Вы же все равно сюда таскаетесь чуть не каждый день. А так бы по полчаса занимались? – не отставал я от него, – можно ведь попробовать, вдруг получиться. Можно моего соседа уговорить. Он тоже у нас музыкант, пианист. И нас будет уже трое, а?
— Не знаю. Попробовать, конечно, можно, – как-то тяжело вздохнул он.
Он был немного пьян. Я, впрочем, тоже. Не зря я заговорил с ним именно в этот момент. Иначе он вряд ли стал вообще разговаривать со мной о своей работе. Был он до крайности замкнут и более чем скромен. Любил просто прийти и сесть где-нибудь с краю, или с книжкой устроиться в углу. Сидит там и только слушает, что другие говорят.
Правда, он мог вступить в беседу, если, к примеру, кроме него из гостей никого больше не было. Или если обратиться непосредственно к нему. Но, выпив немного, он расходился и мог уже говорить чуть не о чем угодно и с кем угодно.
— Договорились! – воскликнул я радостно и стал трясти его руку, – я очень рад!
— Но не обольщайтесь, придется трудиться весьма много, – строго сказал он мне, – иначе я сразу брошу это занятие. Скрипка-то у вас есть?
— Ничего нет. Я как раз хотел с вами поговорить и об этом. Может, вы мне поможете с инструментом и прочими материалами?
— Надо подумать. Знаете что, я завтра у себя поспрашиваю, узнаю, а потом мы уже поговорим.
— Отлично. Я был бы очень признателен, – ворковал я, подливая нам еще вина, – попробуйте вот этот вот салат. Он восхитителен. Чудом со вчерашнего дня немного осталось.
Меж тем наступил очередной вечер, и наш гость домой явно не собирался.

***

Может показаться, что наш дом посещали люди исключительно интересные и деликатные. Меж тем попадались откровенно невыносимые типы.
Так, одно время к нам повадились ходить два братца. Уж не знаю, кто их привел. Никто потом не сознавался. Я их прозвал про себя Гена один и Гена два. Хотя, по настоящему, их, конечно, звали как-то по-другому.
Совершенно непохожие друг на друга внешне, они были как два сапога пара в своем исключительном и агрессивном невежестве.
Для начала, они непременно и сразу напивались как сапожники. После чего начинали, так или иначе, ко всем приставать, не давая никому возможности поговорить без их участия.
Они были из тех людей, которым нужны были слушатели, при этом сами несли исключительную чушь или общеизвестную банальщину.
Я никогда терпеть не мог подобных людей. Всегда старался держаться от них подальше. За них было даже как-то неудобно, что ли. И в этом отношении к ним я был совсем не одинок.
Эти братцы здорово надоели всем нашим гостям, а больше всего моему приятелю. Хотя внешне он никак этого не выказывал. Мы и так и сяк, пытались дать им это понять деликатно, но слишком тонкие намеки пропускались мимо ушей абсолютно. И только после пары весьма неприятных замечаний в их адрес, недвусмысленно предлагавших им заткнуться, они как-то неожиданно перестали к нам приходить.
К моему великому облегчению, ажиотаж вокруг моего появления, наконец, начал спадать, и из огромного количества посещавших нас людей осталось в результате лишь несколько особенно верных приспешников.
Кроме Влада, который теперь уже не оставлял нас своим вниманием, к нам заходил еще один уникальный человек. То был некий Мастер, который был мастером на все руки. Веселый такой мужик лет под сорок, отчаянный балагур. Чем-то он напоминал мне Пифагора. Такая же греческая бородка и тот же фирменный профиль. Ко всему прочему ходил он исключительно в рабочем халате, напоминавшем мне древнее одеяние, и в сандалиях.
Долгое время выносить его шуточки было невозможно. Он занимал слишком много места и требовал постоянного к себе внимания. Иногда, впрочем, такие люди бывают очень даже кстати. Когда чахлое какое-нибудь общество, или люди уж слишком разные. В общем, когда не идет светская беседа и вообще ничего не идет.
Но от него была и еще одна неоспоримая польза. Он отремонтировал нам практически все, что было сломано, или как-то не так работало. Словом все, что только мог. Начиная от разнообразных труб и электричества и кончая мебелью. Он готов был принимать участие в любом созидающем процессе, в конце концов, принимая на себя и руководящие и исполнительные функции. А нам с приятелем вечно было недосуг ковыряться со всей этой сантехникой да с проводами.
Было с ним конечно весело. Шум стоял, не прекращаясь ни на минуту. При нем все сразу начинали много и громко говорить, перебивая друг друга, неважно уже о чем. Даже наш Владик говорил без умолку. Поразительный эффект.
Если же погода стояла хорошая, я отправлялся гулять с Эн, и она устраивала мне будто случайные экскурсии по городу. По тому самому городу, который она знала как никто другой. По тому городу, который во многом она придумала себе сама, домыслив, может быть, мое представление об этом месте, мой собственный сон, по-своему.
Мне все это было бесконечно интересно, но все же больше всего вдохновляла именно ее близость. Мы бродили с ней по пустынным ночным улицам под светлым еще небом, разглядывая скрывающиеся в тени рельефы домов и крыш, исследуя многочисленные мансарды и парадные, попадавшиеся нам на пути.
А потом мне нравилось сидеть с ней где-нибудь в сквере или на крыше, любуясь очередным ночным пейзажем.
Как-то раз она показала мне странного вида здание. Оно вздымалось этажей на десять, возвышаясь над всеми остальными домами по соседству. При этом выглядело оно безусловно каким-то мертвым.
Кое-где чернели оконные проемы с выбитыми стеклами. Некоторые из них даже уже были забиты чем-то. Хотя сам фасад дома до сих пор выглядел очень солидно. Внизу поблескивали массивные стеклянные двери под длинным и широким навесом.
Я сразу решил, что это гостиница и не ошибся.
Это был старый отель, в котором будто никто не жил, кроме хозяина, до сих пор обитавшего в холле. Откуда взялся этот отель никто не знал и сведений о нем не было никаких, словно он возник из ниоткуда, да так и остался стоять сам по себе.
Все это мне рассказала Эн, когда мы проходили мимо. Отель даже теперь выглядел внушительно, а когда-то был поистине королевским.
И пока он не скрылся из вида, я все оглядывался и смотрел на него, такого непроницаемо отстраненного и чужого, словно жильца из другого мира.
Быть может из того же, что и я?
А спустя пару дней он мне приснился. Вернее, сначала мне просто приснился город. Весь как он есть. Но при этом не такой, каким я его видел день ото дня. А бесконечно покинутый и заброшенный. Такой абсолютно мертвый и пустой.
Я отрешенно брел по этому городу в поисках хоть кого-нибудь. Брел, как казалось, уже достаточно давно. Но только пустые черные окна домов, да темные подворотни тут и там попадались мне на глаза.
Никого. Бледно серые сумерки поглотили весь этот город без остатка и, как казалось, навсегда. Было ясно, что ничто и никогда больше не изменит это место. Никогда не появиться здесь ничего живого, отличного от бездушных каменных стен, пустынных улиц и вечного мрака.
И тут, незаметно для себя я вышел на набережную. Я вышел прямо к отелю.
Но это был уже совсем другой отель. Картина разительно отличалась от того, что я видел тогда, в первый раз. Теперь, наоборот, на фоне мертвых и безликих брошенных зданий по соседству, отель горел огнями, жил полноценной жизнью. Но, как и тогда, выглядел лишь гостем, пришельцем из другого мира.
Почти во всех окнах горел свет. Ярким светом мерцает название отеля над входом. Мелькают силуэты то тут, то там за полупрозрачными занавесками. Слышатся многочисленные неразборчивые звуки жилого дома. То кто-то окно прикрыл, то кто-то с кем-то ругается на верхних этажах, то вдруг звон разбитой посуды. Недавняя ватная тишина куда-то отступила.
Я стоял и смотрел на него, не решаясь двинуться дальше, отвести взгляд. Никто не выходил из отеля и не заходил в него. Будто это не здание, а океанский лайнер, пересекающий бурное ночное море мертвого города, со своей скрытой от свирепой стихии, комфортабельной внутренней жизнью с ресторанами и музыкой.
Я решил зайти внутрь и двинулся под навес к широким стеклянным дверям с надписями и наклейками, с массивными отполированными медными поручнями по бокам. За ними виднелся таинственно мерцающий шикарный холл с лестницами и лифтами. Несколько фигур маячили за стойкой слева, кто-то еще стоял и ждал лифта, кто-то сидел на диванах справа.
Я взялся за холодный металлический поручень и потянул дверь на себя.
Но вместе с открывающейся дверью, казалось, начал поворачиваться весь интерьер внутри отеля и медленно завертелся вокруг меня, раздвигаясь все шире и шире. Все призрачней я различал детали и силуэты внутри холла. Все заволакивали давешние серые сумерки, сгущаясь в непроницаемую черноту.

***

Летом, в конце июня, мы снова отправились в плавание. И этот заплыв раскрыл нам истинное лицо еще одного нашего знакомого.
В один прекрасный день после очередного бурного пиршества, было принято внезапное решение отправиться на рыбалку. Вчетвером на лодке и с ночевкой.
Причем особо подчеркивалось, что это не поход, а именно рыбалка. В чем здесь роковое отличие, оставалось для меня загадкой. Всегда так. Для кого-то это отличие есть и весьма существенное, а для кого-то нет.
Вернее даже никто ничего не решал, а так, идея неожиданно сама повисла в воздухе. Меня же в самый последний момент просто поставили перед фактом.
Изначально хотелось разнообразить меню. Кроме того наш Мастер ко всему прочему слыл великим кулинаром и как раз в области разнообразного копчения рыбы и сам же изготавливал уникальные коптильные аппараты. Он уже давно искал повода продемонстрировать свое искусство. А тут такая гениальная и одновременно простая в осуществлении идея. По крайней мере, нам это сначала показалось, что она простая в осуществлении. В общем, мы не смогли отказать себе в удовольствии.
Изначально я проснулся в достаточно мрачном расположении духа. Ничего и никуда заранее не хотелось. Я проснулся и просто лежал, никого не трогал. И тут в мою комнату бесцеремонно вваливается веселая уже компания, состоящая из моего приятеля, Владика и еще одного, достаточно бездарного, как мне говорили, художника. Все уже с утра навеселе. И непонятно, то ли они не ложились еще, то ли уже успели накатить. Мягко говоря, я был им не рад.
Во-первых, можно было и постучаться. Я бы их, конечно, не впустил, но все равно. Терпеть не могу этих проникновений в личное пространство. Особенно когда я в таком деликатном еще состоянии. Во-вторых, я не ждал гостей. Я не ждал теперь никого, во всех смыслах этого слова. Сейчас абсолютно все были мне одинаково не нужны. И в-третьих, им явно было наплевать на все мои условности и пожелания. Это-то и бесило больше всего.
Однако разговаривать с ними не имело никакого смысла, спорить и ругаться тоже. Пришлось вставать. В ванну они за мной надеюсь не попрутся.
Однако они поперлись. Они не отставали от меня ни на шаг, преследуя меня, куда бы я ни пошел. И все время наперебой рассказывали мне о том, какая потрясающе гениальная идея пришла к ним в голову! Я молча слушал их. Мне больше ничего не оставалось.
— Рыбалка, это же то, что нам теперь надо! – восклицали они чуть только не хором.
— Ты понимаешь или нет? Костерок! Уха! Вкусно будет, пальчики оближешь.
Больше всех кричал именно художник, он всегда подхватывал любую идею, какой бы абсурдной и дикой она бы ни была, и везде с ней носился как курица с яйцом. Притом, что и выглядел он соответствующим образом. Волосы торчат в разные стороны, патологически не выбрит и глаза на выкате. Типичный сумасшедший.
— Действительно, рыбы хочется. Сил уже нет картошку лопать, – поддакивал мой друг, – и без фосфора я больше не могу! Понимаешь? Ни дня!
Не обращая на них никакого внимания, я умылся кое-как. Ибо в ванной комнате вчетвером было не развернуться. Но их это, как казалось, абсолютно не беспокоило. Потом я пошел варить себе кофе. Они и тут маячили вокруг меня, что-то мне непрерывно объясняя и втолковывая, убеждая меня в чем-то.
Надо сказать, что утро это не мое время. Утром меня лучше не трогать. То, что я встал не значит, что я проснулся. Я практически ни на что не реагирую. А если специально добиваться от меня реакции, бывают любители, она вряд ли будет позитивной.
Так и теперь, я чувствовал все нарастающее в себе раздражение, еще чуть-чуть и взорвусь.
Обычно, в таких случаях, даже самые бесцеремонные люди, как правило, чувствуют неладное каким-то седьмым своим чутьем и вовремя ретируются. Так и эти, поймав на себе мой однозначный взгляд, и прочитав в нем что-то очень откровенное в свой адрес, наконец, от меня отстали и удалились в комнату.
Наслаждаясь одиночеством, я прямо на кухне выпил пару чашек кофе, приготовленного на скорую руку. И только потом, отдышавшись и успокоившись, решился выйти на люди.
— Ну что? Идешь ты с нами? Решайся уже, – сразу спросил меня неугомонный наш художник.
— Куда? — спросил я, на всякий случай прикидываясь валенком.
— Да на рыбалку! Мы тебе все утро про это толкуем. Куда!?
— Так вы же на ночь собирались. Куда гнать? Утро ведь еще, – нехотя пробубнил я, внутренне уже со всем смирившись.
— Четвертый час уже! Какое там утро. Если бы мы тебя не разбудили так бы и спал до вечера, – недовольно сказал мой друг.
— Сколько? Четвертый час? – я был искренне удивлен.
— Вот именно. Ну что плывем?
— Ну да. Раз уж вы так настроились. Почему бы и нет, – невольно согласился я.
Что за беспокойные люди эти люди. Не сидится им на месте. Хотя, в общем, все было понятно. Рыбалка — это здорово. Не понятно было только, как они Владика в это втянули. И еще удручала внезапность и суета.

***

Впрочем, Владика мы очень быстро потеряли, когда уже шли на реку. Нам на встречу попалась целая толпа детей, которые при виде Владика заголосили как один, замахали руками и окружили его со всех сторон. Тот вдруг руками за голову схватился. Потом, ничего не объясняя, извинился, попрощался и умчался с детьми в неизвестном направлении. Нечего было и думать его догонять.
И только когда мы забрались, наконец, в лодку, настроение само по себе стало улучшаться.
Не смотря на отсутствие солнца, было очень тепло и почти не было ветра. И здесь на реке было значительно лучше, чем в душной квартире.
На этот раз мы поплыли вверх по течению. Художник, который все всегда знал лучше всех, постоянно нам повторял, что именно там все самые лучшие рыбные места, и что он все их знает.
Между делом, мы немного выпили для поднятия тонуса и за семь футов под килем. Меня всегда это очень умиляет в походах. Большие такие эмалированные кружки, и плещущийся на самом дне глоток коньяка, или еще чего. Коньяк в этом смысле выглядел более романтично.
Настроение, из просто хорошего, становилось очень хорошим. Только теперь я смог по достоинству оценить эту идею с рыбалкой. Постепенно, хоть и слабый, ветерок разогнал облака, и выглянуло вечернее солнце.
С этой стороны город закончился еще быстрее, чем когда мы плыли вниз по реке. С одной стороны тянулись поля, с редкими уже домами, по другому берегу стоял мрачноватый еловый лес, почти не пропускавший в себя солнце. Сразу стало тихо, только вдалеке еще слышался одинокий собачий лай. Но вот еще один поворот реки, и последний небольшой домик, утопающий в зелени сада, так, что его почти и видно не было, скрылся из глаз.
А за очередной излучиной показался подходящий остров, расположенный почти на самой середине, ближе к левому берегу. В меру высокий, и в меру лесистый. Было уже почти восемь, когда мы выбрались из лодки.
Для начала мы решили организовать некое подобие лагеря, но будучи атакованы стаями комаров, вынуждены были немедленно разжечь костер. Дым немного помог, и летающих гадов поубавилось. Меж тем, не теряя драгоценного времени, мы выпили еще. За победу над комарами, за рыбалку и за отсутствовавших. После чего решили сделать все-таки паузу, дабы не превратить рыболовный процесс в нелепый фарс.
В результате на рыбалку мы выехали уже в десятом часу. Впрочем, как раз в преддверии вечернего клева.
Совсем рядом с островом мы нашли подходящее место. Не далеко от берега в небольшой протоке и так, чтобы удобно было ловить всем троим одновременно. Не торопясь мы собрали удочки, забросили и стали, собственно, ждать. Тут же, для поднятия тонуса, выпили еще. В последний раз.
В течении первого часа не было ни единой поклевки. Поверхность воды была как зеркало, ничем не побеспокоенная. Художник уже начинал проявлять свойственное ему беспокойство, выказывая желание что-нибудь немедленно предпринять. Мы же с приятелем сохраняли величественное спокойствие, подавляя им любые истеричные инсинуации нашего беспокойного товарища.
В начале следующего часа, приплыла видимо целая стая мелочи. Тут последовали поклевки, одна за другой, но все бестолку. Зато эта возня несколько успокоила художника. По крайней мере, он отвлекся на частые, хоть и бесплодные, вытаскивания снасти.
Тягостное ожидание мы изредка скрашивали рюмкой другой. Закусывая хлебом, который мы взяли в основном для приманки или прикормки. Я не очень-то понял для чего именно.
При этом я ловил именно на хлеб. Я не был особенно озабочен рыбой и ее ловлей. Вообще у меня закралось подозрение, что никто из нас троих рыбу ловить не умел.
Наконец, спустя еще какое-то время, подошли, видимо, особи покрупнее. Потому что клюнуло одновременно и у художника и у моего друга. Причем рыбы были ничего себе, по полкило не меньше. Я сразу тоже напряженно уставился на свой поплавок, ожидая, что вот-вот и он уйдет под воду. Но видимо моя хлебная приманка им была не особо по вкусу. Изредка за крючок дергал какой-нибудь очередной малек, да и только.
Зато у моих друзей пошла работа. То один, то другой вытаскивал в лодку по рыбе. А мне оставалось только завистливо на них поглядывать. От нечего делать я решил выпить один. Все равно им было не до того. Я налил себе на палец коньяку и неторопливо выпил, закусив корочкой хлеба. Ну ее эту рыбалку.
Потом улегся поудобнее на лавку и закурил, поглядывая изредка, впрочем, и на поплавок.
Наконец клюнуло и у меня как следует. Я вытащил шикарного, на мой взгляд, подлещика, под стать их трофеям. И тут с радости я решил закинуть подальше. Сейчас, думаю, возьму еще свое. И прямо в траву!
А эти ухмыляются на меня. Вот, думают, рыбак! Ну, я и дернул обратно, что было силы. А заодно и их лески подцепил. Причем обе сразу. А тут еще у кого-то из них клюнуло.
Тут и началась настоящая рыбалка. Такая путаница вышла, что специально никогда не получиться. А еще и рыба плещется, под лодку тянет и тянет. Эти ругаются, на чем свет стоит. Уж так поносят на все стороны, что сил нет их слушать.
Стою и тяну тупо на себя, из принципа уже. Рыба дернулась последний раз, да еще так, чтобы мы все ее увидели напоследок, и благополучно сошла. И ведь большая была такая, скотина. Наверно самая крупная. Не простят они мне, думаю.
Тут уж вытащили мы кое-как этот клубок в лодку, а распутывать ни сил уже нет, ни желания. Только художник еще суетился. Да еще нервно так, что-то ворча себе под нос. Смешно даже стало.
Наконец, распутал он кое-как свою удочку и снова закинул. И затих напряженно. Тут уж мы оба не выдержали, заржали. Ну до того он был уморителен, сил нет. А он так еще зло косится на нас, шикает, чтоб не мешали.
Только после всего этого шума клев резко прекратился, как и не было. Понятно было, что нормальная рыба ушла куда подальше.
Но еще долго художник напряженно следил за поплавком, судорожно сжимая в руках удилище. И только потом как-то сразу обмяк и смерился с поражением.
— Однако рыбалка удалась, – лениво проговорил наш художник, – сколько здесь? хвостов пятнадцать будет?
— Да, не меньше. Неплохо для начала, – подтвердил мой друг.
— Только у меня что-то все не берет. Только одного и вытащил.
— Лови на червя. Кому он там твой хлеб нужен. Рыба червя любит.
На берегу мы снова разожгли, потухший давно, костер и решили из мелочи сварить какую никакую уху. На рыбалке же все-таки. Как же без ухи.
Какое-то время все были заняты ухой. Вернее разговором о том, как ее готовить. Потом мы отправили художника, как самого рьяного рыболова, чистить рыбу. Я занялся картошкой, а мой друг делал все остальное. Как он сам сказал.
Выпитое уже здорово сказывалось на координации моих движений. Картошка совсем как-то не чистилась. Однако я взял себя в руки и продолжал усердно трудиться.
Меж тем с берега послышался короткий вскрик и шумный плеск. Художник наш оплошал и кувырнулся в воду. Со всей рыбой, между прочим. Что-то он там выловил, но, по-моему, изначально ее было раза в два больше. Тем временем мой друг с задумчивым видом ушел в лес. Сказал, что пошел за дровами и пропал.
Костер догорал, но, ни дров, ни моего приятеля не было видно. Даже художник уже вернулся. Вы бы только видели, что он сделал с бедной рыбой.
Тогда я решил доделать уху сам и послал его искать заготовителя дров. Все равно толку от него было мало. Язык его заплетался. Он все пытался что-то такое мне сказать, но разобрать что-либо было невозможно. Только тоску нагонял своим невнятным бормотанием.
Как только ушел художник, немедленно вернулся мой приятель с одним единственным поленом. Похоже, только я еще был способен хотя бы на что-то. Мы кое-как, по третьему уже разу разожгли костер и водрузили на него котелок. После чего снова пошли за дровами и заодно посмотреть, где там наш художник.
Дрова мы нашли практически сразу. Притащили несколько толстых сосновых веток, их нам хватит до утра. А вот нашего третьего попутчика нигде не было видно.
Мы несколько встревожились его отсутствием. Притом, что остров просматривался практически насквозь. На этот раз я оставил смотреть за ухой моего приятеля и отправился на поиски сам.
Изрядно побродив меж сосен, я, в конце концов, нашел его на другом конце острова. Он свернулся калачиком под кустом на самом берегу и мирно спал! Хорошо еще ночи светлые. Практически все было видно. Иначе я бы его никогда не нашел.
Костер, слава богу, горел. Уха была на месте и уже почти готовая. Друг тоже был на месте. Я облегченно вздохнул и, пристроив художника в корнях близстоящей сосны рядом с костром, плюхнулся рядом, закуривая сигарету.
— Еле нашел, друга нашего. Чуть только не в норе.
— Это он любит. Естественная среда обитания и все такое, – улыбнулся мой приятель, вроде и не пьяный совсем. – Натуралист!
— Если бы не белые ночи, то я бы этого натуралиста ни в жизнь бы не нашел.
— Хорошо то, что хорошо кончается.
— Кончается ли? Еще вся ночь впереди, а я уже чего-то здорово устал.
Наконец приготовилась уха. Рыбы там оказалось не много, но суп был явно рыбный. Тоже пища.
Мы растолкали художника и влили в него изрядную порцию супа. Заодно и сами поели как следует. Доев уху, я сбегал сполоснуть котелок и набрал еще воды для чая. Когда я вернулся, художник уже самостоятельно сидел у костра и даже внешне походил на человека.
Перед чаем мы с другом выпили еще. После всех этих поисков в лесу захотелось. Художнику мы не налили, не смотря на все его просьбы и увещевания.
Потом был чай, крепкий как я не знаю что. Все сразу взбодрились, особенно художник. Он вскочил и стал бегать за дровами. Но приносил все время лишь невнятный хворост, который моментально прогорал, и толку от него особо никакого не было.
Потом мы выпили еще, ибо под утро появился туман, неизвестно откуда. Сразу стало как-то зябко и сыро. Видно совсем скоро рассвет.
Выпив, я решил прогуляться до берега. Надоело уже сидеть в дыму и слушать бредни художника. Но спустившись к воде, я не нашел нашей лодки!
Не было ее нигде и все тут.
Вернувшись, я поделился со всеми этой радостной новостью. И осведомился, не спрятал ли ее кто специально, ради шутки, в особо укромное место, про которое я ничего не знаю. Выяснилось, что никто не прятал. По крайней мере, никто про это ничего не помнил. Никто вообще не помнил, как мы причаливали, кто последний выбирался из лодки и привязывал ли ее кто-нибудь вообще.
— Все ясно, – резюмировал я, – мы на необитаемом острове без плавательных средств и все такое.
— Да.. – только и сказал мой друг.
— Что же мы теперь будем делать? Как теперь нам выбираться отсюда? – взволнованно спрашивал у нас художник, стараясь держать себя в руках.
— Это раньше надо было думать. И вообще, меньше надо было пить, – жестко сказал я и прищурился, глядя куда-то сквозь туман.
Мне, в общем, было уже все равно. В конце концов, не так уж далеко мы уплыли от города. И река не так уж чтоб очень широкая, переплыть можно.
А вот художник сник. На него жалко было смотреть. Постояв рядом с нами, желая услышать от нас какие-то спасительные для себя слова и не услышав их, он побежал искать лодку. Так он оббежал весь остров вдоль и поперек по всему периметру — лодки нигде не было. Ни следа, ни, даже, намека.
— Ну что, придется плыть, – обращаясь ко мне, вздохнул мой друг.
— Да уж как-нибудь. Течение здесь вроде не сильное, – согласился я.
— А с этим что? Утонет еще, – спросил мой приятель, кивая на художника, уныло возвращавшегося к нам.
— Ну, тут уж так. Либо утонет, либо нет, – вяло пошутил я. – Можно конечно построить плот, топор-то у нас есть. Или оставим его пока здесь. А потом вернемся, заберем. Заодно и вещи бы здесь оставили.
— Нет, давайте лучше плот. Я сам все сделаю, только не оставляйте меня здесь одного, – жалобно заголосил художник, – я вам помогать буду. Я все буду делать. Надо срубить пару деревьев? Я сейчас.
Он схватил топор и убежал в лес. Через пару секунд мы услышали стук топора.
— Ну что тут будешь делать, – вздохнул мой приятель, – придется делать плот.
— Да, делать нечего, – согласился я. – Ну плот так плот. Что он там говорил? Сам все сделает? Ну и прекрасно. А мы пока рыбу половим.
— Точно, пошли, – хихикнул мой друг, – пусть поработает, раз плавать не умеет.
Конечно, это было не очень хорошо с нашей стороны, по отношению к нашему попутчику. Но уж больно он перед походом хвалился. Мол, всю жизнь в походы хожу, чуть ли не в одиночку. Все умею, все знаю. Надоел он нам еще вчера со всеми этими разговорами. Пусть теперь восстанавливает свое реноме.
Мы отошли вниз по острову. Там был достаточно крутой берег, и травы было немного. Закинули удочки, сели и закурили. Вдалеке раздавался монотонный стук топора.
Однако расслабиться не получилось. Только я докурил, а тут поклевка. Вытащил подлещика. Потом сразу и у моего друга клюнуло. В общем, тут оно и началось. Мы забыли про все и ничего уже не видели и не слышали. Примерно с час продолжался агрессивный, я бы сказал, клев. Такого у меня, пожалуй, никогда еще не было. И когда он вдруг, наконец, закончился, мы как-то даже облегченно выдохнули.
Тут и художник нас нашел. Подошел он с весьма недовольным видом.
— Я не собирался все делать один! – обиженно сказал он, – могли бы и помочь.
— Извини. Не до того было, – возбужденно проговорил мой приятель, – так уж и быть, сейчас поможем.
— Ничего себе, так уж и быть, – совсем обиделся он, – да я один почти все уже сделал.
— Ладно, не обижайся. Зато смотри, сколько мы рыбы наловили, – примирительно сказал я, – хоть не с пустыми руками вернемся.
У костра, уложенные рядком нас дожидалась дюжина бревен.
Наш приятель действительно потрудился на славу. Мы его тут же принялись хором хвалить. Так что он сразу зарделся и быстро отошел.
На наше счастье в рюкзаке оказалась веревка. Мы оттащили бревна к воде и прямо там, как могли, связали их между собой. Добавив, для надежности, сверху пару поперечен.
Вроде плот получился приличный. Должен был выдержать и нас и поклажу. В конце концов, кто-нибудь мог бы спрыгнуть и плыть рядом, если что.
Меж тем наступило утро. И солнце, разогнав туман, не спеша поднималось над лесом. Все ночные наши приключения сразу перестали быть значительными и угрожающими жизни. Правда, осадок остался.
Мы покидали вещи, забрались на плот и, оттолкнувшись шестом от берега, отправились в обратный путь.
— Это хорошо, что нам по течению плыть, – обрадовался художник.
Никто с ним в этом смысле и не спорил. Плот достаточно хорошо нас держал. Только на самый край нельзя было вставать, а так даже вода особо не заливала.
Убедившись, что с плавательным средством все в порядке, мы выплыли на самую середину и отдались воле течения, которое неторопливо подхватило нас и понесло к дому.

***

На лодке, конечно, было бы быстрее. Но и так, уже через пару часов, мы оказались в городе.
В это самое время на небе, откуда не возьмись, появились страшные, абсолютно черные тучи. И не успели мы причалить к берегу, как разверзлись небесные хляби прямо на наши бедные головы. Тропический ливень, не меньше.
— Побежали ко мне. У меня тут на набережной мастерская, – крикнул нам художник и сам бросился бежать, схватив с собой мешок с рыбой.
— Побежали! – крикнул мне мой друг, и бросился вслед убегающему художнику.
Я захватил оставшиеся вещи и бросился за ними вдогонку.
Бежать пришлось не далеко. Прямо за углом оказался вход в мастерскую. И мы по очереди ввалились туда под сплошными потоками воды и под грохот громовых раскатов.
Только так и можно решить все эти глобальные вопросы бытия. Заменить их мелкими затруднениями, по возможности естественными, все той же суетой. От одних наблюдений можно точно умом тронуться. Для того, чтобы в душе воцарился покой без банальной бури порой никак не обойтись.
— Ну и потоп! Вовремя мы, однако, – выжимая рубашку, возбужденно проговорил художник, – чувствуйте себя здесь как дома. Садитесь, ложитесь куда хотите. Чай, кофе, коньяк, спирт?
— Мне чаю с коньячком, – мечтательно попросил я и плюхнулся на стоящий в нише диван.
— Ну и мне тоже, – сказал мой друг и повалился в кресло, предварительно скинув с себя мокрую куртку.
На мне изначально была штормовка, так что я практически не промок. Так, только ноги промочил. В ожидании чая я осматривал помещение.
Оно было довольно просторное с большими окнами до самого потолка, который возвышался метров на пять, не меньше. Вокруг по стене шла деревянная балюстрада, а на нее снизу вела пара деревянных же лестниц.
Все пространство было заставлено, почему-то, статуями, изрядно облупленными. То без рук, то без носа. Мольбертов же было всего два. Да и картин виднелось не так уж много. Я видел лишь пару. Тут подошел с чаем и сам хозяин.
— Художник, а художник, – спросил я его, – где твои хваленые шедевры? Все говорят, что ты художник, а тут только пара полотен и все. Одни статуи. Ты ведь не скульптор?
— Да! Где картины? – подхватил мой друг, – я тоже давно хотел посмотреть твои нетленные творения. Где же они?
— Да как сказать, – он как-то сразу замялся. – Что-то я уже вывез, что-то раздарил. Вот и нет ничего.
— Как-то это звучит неубедительно, – обращаясь уже ко мне, заговорщицки сказал мой друг.
— Да, как то это звучит неубедительно. Должны быть наброски, эскизы, что-то забракованное, испорченное, в конце концов.
— Я брак не держу, все сразу выкидываю. И так хлама много. А эскизы на квартиру перетащил. В последнее время я только там и работал.
— Выкидывает он сразу. То-то у тебя здесь чистота и порядок.
— Да ладно вам. Чего пристали. Скажите спасибо, что приютил да обогрел, – начал уже обижаться он, – у меня от вас вообще раздваивается..
— Что раздваивается? – с интересом спросил мой друг.
— Да все раздваивается. Накинулись с двух сторон, а сами похожи как две капли воды. Не очень-то приятно. Есть у меня картины. Я просто убрал их подальше, потому что разочаровался. Да только вам не понять.
Он опять замолчал и сел на деревянный ящик, стоящий прямо под ворохом висевшей на вешалке одежды, так, что теперь его было практически не видно.
— Да ладно тебе. Не сердись. Это же мы так просто, – ободряюще сказал я ему.
— Брось, слышишь. Мы пошутили, – присоединился мой друг.
Но настроение у нашего художника здорово испортилось. Видимо это было его больное место, не иначе.
— Да я и не сержусь. Просто не люблю об этом говорить.
А сам все сидит, не шелохнется даже. Нам с приятелем сразу стало неудобно. Я встал и подошел к нему.
— Ну, ты чего? – спросил я, – покажи что есть. Чего уж теперь. Разочарование есть нормальная стадия творческого процесса. Может, ты заблуждаешься?
Такие моменты лучше всего сразу как-то разрулить, чем потом неуклюже мямлить, да прятать глаза. Терпеть не могу подобные эпизоды, да теперь уж было поздно отступать.
— Давай, давай, показывай. Где они тут у тебя?
— Ты это серьезно? – спросил он и даже высунулся из под одежды.
— Да уж куда серьезней, – уверенно заговорил я. – Вставай, пошли. Веди нас.
— Вам действительно интересно? Или это так, ради меня? – спросил он, вставая, – если только для меня, то не надо. Я в порядке.
— Мне, по крайней мере, интересно. Хочу видеть твои картины и все тут.
— И мне интересно. Я же говорил, что люблю всякую мазню смотреть, – сказал, вставая тоже, и мой приятель.
— Ну, раз так пошли, – пригласил он и пошел к лестнице, ведущей наверх.
Там наверху в углу стояли большие шкафы, забитые всяким барахлом. Из них торчали рулоны, папки, куски картона, огрызки бумаги и что-то еще в том же духе.
Он открыл первый же шкаф, из которого сразу посыпались кипы бумаг и перевязанные папки. Порылся в его недрах и выудил на свет божий пару рулонов. Потом развязал первый из них и развернул прямо на полу.
— Ну вот. Смотрите, если интересно, – сказал он и отошел, приглашая нас полюбопытствовать.
Мы стали по очереди просматривать лист за листом. Это были эскизы и наброски, карандашом или углем, но попадалась и акварель. В основном присутствовали разнообразные городские пейзажи. Много каких-то фигур да статуй с натуры. Попадались также портреты и довольно авангардные зарисовки. В общем, все было весьма профессионально нарисовано, местами даже очень здорово.
Особенно мне понравилась пара вещей. Нечто вроде изображения человека, будто за толстым разноцветным стеклом. Он был весь такой разноцветный и размытый. Что-то в нем было особенное, то ли подбор цветов, то ли детали изумительные, но рисунок этот дышал каким-то неясным пространством. Трудно даже сказать сразу, но на него хотелось смотреть еще и еще.
Второй рисунок был выполнен в похожей технике, но это был уже городской пейзаж. Как будто вид с набережной на реку, на другой берег. Очень красиво. Прежде всего композиционно все было безупречно расположено. Под таким углом, что казалось, что только так это и можно было бы нарисовать. Краски были совсем из другой гаммы, более холодной что ли. А размытие было таким дождевым, что и в прям будто все в дожде. И так живо, так натурально. Если первая вещь была уютная в своей неопределенности, то вторая наоборот, такая холодная, дождливая, неприветливая. Как распахнутое в дождь окно, дышащее свежестью и прохладой.
— А мне нравиться, – сказать я. – Ты знаешь, мне многое нравиться. Особенно эти две.
— А мне вот эта и эта. Да и вообще, довольно интересно. Ты у нас оказывается молодец, настоящий художник.
— Вы, правда, так думаете?
— Я сам немного рисовал в свое время, – сказал очень убедительно мой друг. – Немного, но разбираюсь в живописи. Мне действительно понравилось.
— Я хоть совсем не знаток, но я вижу в них что-то такое, что-то еще, чего просто так и не увидишь. Понимаешь о чем я?
— Спасибо. Вы меня просто возвращаете к жизни. Для меня очень важно все то, что вы сейчас сказали. Даже если это и не совсем правда. За это надо выпить! И не что-нибудь! Я вас сейчас угощу совершенно уникальным коньяком. Он только у меня уже лет с десять хранится.
— Может не стоит тогда, если такая раритетная вещь?
— Ну уж нет. Хватит копить сиюминутное. Такие вещи необходимо потреблять, чтобы очистится для нового. Вперед! Занимайте места согласно купленным билетам.
Он явно пришел в себя и даже неожиданно воспрял. Как иногда мало человеку надо.
Мы спустились вниз и снова сели на диван. А он притащил огромную старинную бутыль и красивые бокалы зеленого цвета и все это на огромном серебряном подносе. Еще он притащил сыра и хлеба.

***

Наш дом не пустовал даже в наше отсутствие. Мы застали у себя всю нашу привычную компанию. Кроме обворожительной Эн, невозмутимого Влада и Мастера, которого тут же отправили за коптильней, присутствовал еще какой-то их общий приятель. Лично я его видел второй раз в жизни и совершенно забыл как его зовут. С виду довольно бесцветная личность, ничем не примечательная, но весьма разговорчивая.
Они и без нас прекрасно себя чувствовали. Стол был накрыт и уже частично опустошен. Я бы сказал, он давно был лишен той девственности, которая порой так мешает просто сесть и, не обращая ни на что и ни на кого внимание, со вкусом поесть и выпить.
Нам очень обрадовались, сообщив, что уже собирались отправляться на поиски. Но Владик, который совсем недавно пришел, предупредил всех, что мы на рыбалке и чтобы нас скоро никто не ждал. Такой он у нас молодец.
По поводу нашего плавания я тут же получил от Эн. Почему, дескать, не взяли с собой. Я пытался объяснить ей, что меня поставили перед фактом за час до выхода, что поход вышел по-мужски жесткий и что мы даже потеряли свой корабль. Но все бестолку, обиделась.
Не всерьез, конечно, но все равно делала вид, что не хочет со мной разговаривать. Пришлось вымаливать прощение и обещать, что в следующий раз обязательно возьму ее с собой.
На самом деле она сама на все эти дни куда-то пропала. То ли в замке том самом сидела, то ли еще где. Но я ее дня два не видел и не слышал. Как я мог, интересно, позвать ее с нами?
Но тут уже было бесполезно искать справедливости. Легче и правильней было покаяться.
Потом мы все оказались за столом, долго и мучительно пытаясь рассказать про наш поход. У всех получалось по-разному. Приятель с художником, перебивая друг друга, рассказывали, как они упустили, чуть ли не десятикилограммового сома. Я данный эпизод видимо пропустил, так как ничего подобного припомнить не мог. Потому и не участвовал в общей дискуссии.
Я сидел рядом с Эн и тихонько пересказывал ей свою версию похода. Получалось, в общем, смешно. И она то и дело смеялась, уткнувшись мне в плечо.
Потом она в свою очередь рассказала, как проводила экскурсию во дворце, который был бог знает где. Где-то в центре города. Была целая толпа ужасных подростков, которые непрерывно перед ней выделывались, кто как мог. Достали ее в результате безумно. А потом была такая же толпа, но уже старичков, которые ни фига не слышали и постоянно переспрашивали все по сто раз. В общем, пришлось ей еще хуже, чем с детьми.
Нам было очень приятно сидеть так друг с другом. Как будто больше никого вокруг не существовало.
И все бы ничего, но меня вдруг начало здорово клонить в сон, и временами я, не смотря на все свои усилия, выпадал из разговора и ни на что не реагировал.
Вскоре явился Мастер со своей коптильней и выразил желание готовить прямо на балконе. После чего центром всеобщего внимания снова стала рыба.
В отчаянии я выпил водки и, распрощавшись с гостями, удалился в опочивальню. Видеть рыбу мне уже не хотелось ни в каком виде, а после бессонной ночи и сытного ужина невыносимо захотелось спать.
Мне сразу приснился сон.
Снова я будто еду в автобусе. Вдруг проезжая мимо, вижу в окне аварию. Почти такую же, как еще тогда, давно уже. Только вечер. Еду с работы, наверно.
Авария случилась, как и в тот раз, перед перекрестком и опять на трамвайных путях. И снова мужик бегает, курит и приседает перед передним бампером. При этом в задней машине и вокруг нее вообще никого не видно. А в передней так же сидит женщина на переднем сиденье и курит. И так же смотрит косо в окно. Нервно курит, часто затягиваясь. Огонек то вспыхнет, то погаснет.
И трамваи стоят. Один, второй и так, насколько хватает глаз. Сумерки уже. Людей мало и машин почти нет. В трамваях тоже никого. Только свет горит во всех вагонах. И вагоновожатая сидит так же безразлично, облокотившись на приборную панель, и курит, глядя куда-то в пространство.
Трагедии, как и тогда, в этом нет. Скорее наоборот, идиллическая такая картинка. Какой-то в этом для меня виделся позитивизм. Не знаю даже почему.

***

Проснувшись, я не сразу сообразил, что лежу не один. Со мной в одной кровати спала Эн. Правда, под своим одеялом, но все-таки. Видимо она уже после меня легла, когда я вовсю спал.
Я осторожно выбрался из кровати, чтобы не разбудить ее, и уже традиционно подошел к окну. Я так делал каждое утро. Совершенно бессознательно, зная, что именно там увижу. Просто подходил и смотрел в него.
Утро было раннее, давно я так рано не вставал. А ведь думал, сутки буду спать. А теперь сна ни в одном глазу. Странное дело этот сон. То он есть, то его нет.
Все пространство за окном занимал туман. Туман был снизу и сверху, слева и справа, он был повсюду. Но солнце неумолимо поднималось, что предрекало туману не слишком долгую жизнь. Что, впрочем, меня мало занимало. Расстроило только почему-то, что не видно ничего.
Я осторожно вышел из комнаты. В соседней нашей гостиной тоже кто-то спал. Но все же в кровати, как подобает уважающему себя гостю. Кто это был, я не разглядел, да и не особо было интересно. Я сразу прошел в коридор и залез в ванную.
Хороший контрастный душ пробудил меня окончательно. И, дабы закрепить полученный результат, я нацепил на себя халат и поплелся на кухню варить себе кофе.
На кухне меня ждал неприятный сюрприз. Там тоже кто-то спал. На раскладушке. Это было уже чересчур.
Я все понимаю, но занимать кухню это кощунство. Кухня в этом смысле неприкосновенна. Я решил разбудить его, кто бы он там ни был, и выставить его из кухни вон.
Сказано-сделано. Я решительно откинул одеяло и, естественно, там оказался Владик.
В первую очередь страдают всегда самые беззащитные. Мне даже стало его жалко. Но перспектива провести утро в компании спящего гостя, да так, что не пройти, не проехать, меня не прельщала. И я принялся его трясти, что есть силы.
Он моментально проснулся и захлопал ресницами.
— А? Что случилось? Уже вставать?
— Да, вставать, – сказал я непреклонно.
Несмотря на жалость, я решил стоять на своем.
— Бери раскладушку и выметайся из кухни. Тоже моду взяли на кухне спать. Кофе и тот сварить негде.
Я помог ему вытащить раскладушку в коридор. Где он тут же снова залез под одеяло и моментально захрапел. Я порадовался за него и вернулся на кухню, где мне уже никто не мог помешать заняться священным утренним ритуалом.
Потом я долго сидел за столом, глядя через стекло, как улетучивается туман на улице, превращаясь в ничто. Пейзаж будто проявлялся как на фотобумаге.
Сначала только крыши, потом и соседние дома, а там и весь город. Занимательное зрелище. Как раз для утренней медитации. Я медленно пил кофе и ни о чем кроме тумана как будто не думал.
Как хорошо, что рано утром не лезут в голову всякие дурацкие мысли, щадя деликатность беззащитного утреннего сознания. Какая-нибудь неправильная нездоровая мысль была бы сейчас совершенно некстати.
Тут я окинул взглядом кухню. Словно в первый раз ее увидел. Какое все здесь все-таки древнее. Была ли эта кухня вообще когда-нибудь новой, с иголочки обставленной, с новой сверкающей газовой плитой и чистой белой раковиной?
Много кухонь я перевидал на своем веку, сидя вот также с утра с чашкой кофе. Кухни были в общем разные, но что-то их объединяло. Какая-то внутренняя созидающая идея.
Я задумался, какой именно могла бы быть эта идея. Но почему-то вспомнил тот самый коридор. Коридор, по которому я перешел из того мира в этот. Вспомнил, как я шел по этому бесконечному туннелю. Все шел и шел.
Забавно, что я почти совсем перестал вспоминать свою прежнюю жизнь. И то еще странно, что ей здесь особо больше никто не интересовался. Был ажиотаж поначалу да весь вышел.
Так, Эн из вежливости слушала, но специально ни о чем не спрашивала. Как будто это что-то такое, само собой разумеющееся. Будто все они таким образом сюда перекочевали и не по одному разу.
Действительно странно. Я как-то свыкся со всем этим, но здесь не происходит каждый день подобных вещей, чтобы так к этому относиться. Здесь вообще почти ничего не происходит. А то, что случилось со мной, претендует все-таки на некоторую уникальность.
Но нет. Все больше интересуются какой-то своей повседневной чушью. Копченой рыбой, например. Все они тут, в конечном счете, прагматики.
Допив свой кофе, я решил приготовить еще. Уж больно хорошо оно у меня пошло. Я сварил себе еще кофе и опять сел у окна.
Туман совсем исчез, как и не было. И на небе ни облачка. По соседской крыше гулял кот. То подходя к самому краю, присаживаясь, глядя куда-то там вниз во двор, то забираясь на самый конек, балансируя на самой его кромке. Так он долго бродил туда-сюда, решительно никуда не собираясь дальше двигаться. Потом на крышу прилетел голубь и поглотил все его внимание. Началась охота. Пригибаясь и распластавшись по крыше, он короткими перебежками подбирался к, ничего не подозревающей, птице. И, когда оставалось совсем чуть-чуть, буквально один прыжок, голубь неожиданно вспорхнул и улетел куда-то вниз, на ту сторону.
На кота было жалко смотреть. Хоть он и пытался делать вид, что ничего особенного не произошло и вообще он занят совершенно другими делами, все же он как-то весь съежился. Расстроился, конечно.
В коридоре послышались шаркающие шаги. Кто-то прошел в ванную. Я замер в напряженном ожидании. Еще какие-нибудь пять – десять минут и сюда кто-то войдет. Конец тогда моему одиночеству. Разговаривать придется. Как минимум здороваться.
Я даже поежился. Никого видеть не хотелось, а тем более с кем-то разговаривать. Обычное мое желание одиночества сейчас усугублялось вчерашним походом. Все-таки сутки подряд, проведенные с кем-то, на какое-то время отбивают у меня желание общаться. Ну да бог с ним, делать нечего.
Тут в голову пришла прекрасная мысль. Я решил сделать кофе для Эн и потихоньку проскользнуть в свою комнату, пока меня никто не успел здесь увидеть. Устроить приватный кофе в пастель. Так я и поступил.
А потом мне будто привиделся выход, но это была всего лишь улыбка. Улыбка того, кто мне теперь не безразличен. Того, кто так рад тебе нечаянно. И такой еще взгляд, что жить хочется вечно.
Потом опять кофе. Ну куда тут без кофе. Что за утро без кофе? Что такое вообще утро, когда время не имеет значения. Что такое весь этот город, когда все равно где ты есть? Как много есть вещей на свете не поддающихся описанию. Так много, что, кажется, мир состоит только из них.
Нет никакого смысла говорить об этом. И как ни пытайся не расскажешь. Только призрак этого можно донести словами, только бледную тень.
Но кто теперь передо мной? Знакомые глаза, лицо. И голос что-то говорит откуда-то издалека.
Я будто сплю еще и мне все никак не проснуться. Не открыть глаза. Хоть я и так все вижу. Только то, что я вижу словно призрачные тени. Я им не доверяю. Есть ли они на самом деле?
Жаль только, что подобные сны быстро заканчиваются. Испаряются, как давешний туман. Вот кто-то встал еще. Захлопали двери, загремела посуда. И пришлось нам с Эн вылезать из пастели и выползать на свет божий.
— Доброе утро! – механически я отмахиваюсь от постояльцев.
— Доброе утро, – монотонно раздается в ответ.

 

III

Снова мимо меня проносилось время, не заполненное практически ничем. Как только уехала Эн, казалось, что уже ничего никогда не произойдет. Все же она здорово наполняла мою жизнь здесь. А может просто, такое было настроение.
Однако одним прекрасным утром, прекрасным в том смысле, что я спал как убитый, мой сладкий сон был грубо прерван.
Внезапно, словно издалека, я услышал страшный грохот. Ощущение было, что обвалился потолок, или, наконец, к нам прилетела комета.
Не разбирая, где нахожусь, я подскочил на кровати, в смятении оглядываясь. Из соседней комнаты доносилась неясная возня и будто чей-то стон. Перебирая в голове возможные варианты, я осторожно выглянул за дверь.
Все оказалось чуть проще, чем я думал. Среди обломков стола и осколков посуды на полу сидел наш Мастер, собственной персоной, с каким-то массивным приспособлением в руках. А рядом с ним на четвереньках ползал Владик, вызволяя его из под обломков.
Я машинально глянул на часы, висевшие на стене, и в удивлении приподнял бровь. Было восемь с небольшим. Для гостей, вообще говоря, было слишком рано, тем более для этих. Сколько их знаю, оба полуночники и редко когда встают раньше двенадцати. А тут ни свет, ни заря и в таком еще интересном положении.
Я был заинтригован, сон мой как рукой сняло. Тут и мой друг из соседней комнаты притащился. Вернее, проявился вдруг в противоположном дверном проеме, с виду заспанный и явно недовольный столь ранним пробуждением. Он тоже видимо еще вовсю спал и намерен был спать и дальше.
— Однако соблаговолите объясниться, – сухо осведомился я у них, наконец.
— Да, очень бы хотелось услышать разумное объяснение столь странному поведению, – присоединился мой друг тоже.
— Да тут так сразу не объяснишь, – замямлил, вставая Мастер. – Вряд ли вы сочтете наше объяснение достаточно разумным.
— Объясняйтесь как угодно. Мне просто интересно, почему мне не дают спать в моем собственном доме? – раздраженно вопросил снова мой друг.
Я же уже ничего не спрашивал. Просто стоял и ждал продолжения.
— Да мы тут припозднились в гостях. А потом наступило утро, и нас выпроводили. Домой идти не хотелось, решили пойти к вам. Мало ли вы не спите. Тут видим, люстра старинная лежит прямо на улице, красивая такая. Жалко же, что добро пропадает. Вот мы и решили к вам ее оттащить и повесить. Все не с пустыми руками.
— Мы просто сюрприз хотели сделать, – уныло пробормотал Владик.
— А тут крюк и не выдержал, – вздохнул мастер.
— Мы не собирались вас будить ни в коем случае. Думали на кухне посидеть, чаю попить.
— А тут такие дела, – закончил рассказ наш великолепный Мастер. – Кто же знал, что так получиться.
Потом он стал нас уверять, что все непременно починит сегодня же, сделает все в лучшем виде. Владик не смело поддакивал у него за спиной.
Тут я не выдержал и заржал, очень громко и неприлично. Глупее что-либо трудно было придумать. Мой друг посмотрел на меня удивленно и неодобрительно.
Уже потом я пил свой обычный утренний кофе и все разглядывал принесенную ими люстру. Это была огромная медная махина, вся такая с прозеленью и в завитушках. Странная вещь, одним словом. Весила наверно килограмм двадцать, а то и больше.
— Как вы ее дотащили-то? – спросил я, – тяжеленная же, наверно.
— Да так и дотащили, по очереди.
— Ну вы даете!
После завтрака они непременно захотели все-таки повесить эту люстру. Как мы не сопротивлялись, они не уступали. В итоге мы плюнули и согласились, под их ответственность.
Часа через два она действительно уже красовалась у нас на потолке и выглядела там весьма основательно и громоздко. Комната сразу приобрела непривычно значительный вид. Стало почти как в музее.

***

Данный эпизод здорово поднял мне настроение. Вроде и мелочь, а все какое-то разнообразие. Я был воодушевлен и жаждал новых впечатлений.
Насмотревшись, как следует, на люстру, и видимо возбужденные ее музейной принадлежностью, мы неожиданно собрались посетить центральный городской музей. Владику очень хотелось посмотреть, какие люстры висят там, во дворце. Он утверждал, что наша люстра, ни больше, ни меньше, именно оттуда. Что уже становилось похоже на навязчивую идею.
Это все от чрезмерного потребления горячительных напитков решили мы, но все же согласились составить ему компанию.
Музей находился далеко, почти в самом центре города. Скорее даже на другой его стороне. Пришлось ехать на троллейбусе.
В городе была всего пара троллейбусных маршрутов, и ходили они редко. Но нам повезло. Троллейбус был почти пустой, и мы все расселись, где хотели. Я устроился у окна и всю дорогу разглядывал через него проносящийся мимо город.
День был как раз для похода в музей, прохладно и ветрено. В общем, хорошая это была идея. Я уже давно собирался сходить туда, да все не было настроения.
Музей оказался солидным фундаментальным строением изысканной архитектуры, почти, что дворцом. Наверно его и за неделю весь не обойдешь. Всего в нем было этажей шесть, и простирался он влево и вправо метров на двести, не меньше. Вокруг самого здания стояли высокие такие красивые могучие деревья, похожие на платаны. Но не платаны, это точно.
Мы сразу прошли к главному входу, поднялись по шикарной широченной лестнице и вошли внутрь.
Обычно я не очень-то ходил в музеи. Ну, разве когда приезжал совсем в другой город или даже страну. Почему не ходил, не знаю. Всегда было однозначно не до того.
А ведь мне было бы интересно, я это точно знаю. А все равно, изначально не тянет как-то. Наверно это от общей лености моей. Да и когда постоянно живешь рядом со всем этим многообразием достопримечательностей, не то что не ценишь, а как-то все откладываешь. Есть еще какое-то впечатление с детства и ладно.
Внутри этот музей оказался еще более грандиозным, чем снаружи. Даже как-то не с чем было сравнить. И почти никого, редкие одинокие фигуры, то там, то здесь. Кроме собственных шагов почти никаких посторонних звуков. Тишина созерцания, не иначе.
Какое-то время мы шли вместе, просто глазея по сторонам. Потом, незаметно разделились по интересам и разбрелись кто куда.
Я решил, во что бы то ни стало, обойти за раз все, опасаясь, что снова попаду сюда не скоро. Кроме того, я надеялся встретить что-нибудь действительно интересное и потому достаточно быстро зашагал по этажам, мельком стараясь все осмотреть. Так что мои приятели очень скоро от меня отстали.
Владик все таращился на свои люстры, кроме них он вообще ничего не замечал. Мой друг остался еще в первом зале, разглядывать какие-то старинные гравюры эротического содержания. Мастер наш еще какое-то время следовал за мной, стараясь не отставать. Но потом и он застрял в зале с древним оружием.
Как же нам потом найти здесь друг друга? Одних лестниц здесь несчетное количество. Надеюсь хоть выход здесь один.
Чего только тут не было. Картины всех мастей, статуи, чучела животных, доспехи разные, одежда. Разнообразие экспонатов не знало границ.
В одном из залов я обнаружил даже несколько огромных аквариумов с живыми экзотическими рыбами. По дну ползали диковинные крабы какие-то, раковины с моллюсками. Чего там только не обитало.
А дальше вообще пошли чудеса. Чучела размером со шкаф, как живые. Один вообще чуть не до потолка, то ли слон, то ли мамонт.
На последнем этаже расположилась галерея современного искусства, где я уже несколько задержался. Там и вправду было довольно интересно. Несколько работ мне здорово понравились.
Я сразу вспомнил нашего художника. Интересно, он-то свои работы хоть где-нибудь выставлял? Надо будет у него спросить. Он был бы здесь более чем уместен. По крайней мере, те две работы, что мне больше всего понравились.
На этом этаже вообще никого из посетителей видно не было, кроме старушек смотрительниц, которые сидели чуть не в каждом зале по всему музею. До того они порой неподвижно сидели, что часто я их не замечал вовсе. А пару раз чуть не спутал с экспонатами, особенно в зоологическом зале и в зале восковых фигур. Так как там из представленных, видимо, знаменитостей я никого не знал, то и старушка в углу была мною воспринята как довольно искусно выполненная восковая копия.
Здесь, где никого кроме меня больше не было, старушки явно радовались мне, но при этом относились крайне недоверчиво. После того как я уже покидал их зал, еще долго они стояли, выглядывая в проем вслед мне.
Насладившись современным искусством, я спустился, теперь уже, в самый подвал. Там была очень интересная экспозиция орудий пыток, как я понял.
Этого добра в любом цивилизованном мире предостаточно. Куда уж без него. Однако, было мне любопытно, и я решил посмотреть подробнее.
Тут-то и была основная масса народу, не то чтобы много, но человек пять я встретил. Учитывая, что до этого я видел примерно столько же во всем остальном музее, можно было сказать, что здесь был просто аншлаг. Куда уж тут современному искусству.
Изощрение изобретательской мысли в столь жутком ремесле иногда меня неприятно шокировало, поражая воображение. Оно, мое воображение, рисовало мне картины, одна ужаснее другой. И как-то мне от всего этого стало не по себе. Так, что дойдя до конца экспозиции, я решил, что с меня на первый раз хватит, поднялся на первый этаж и вышел на улицу.

***

Как приятно было вновь глотнуть свежего воздуха, вернуться в свое время, в свой мир, без всяких там мамонтов, пыток и прочих кошмаров.
Недалеко от входа, на скамейке, уже сидели мой приятель с Владиком и о чем-то неспешно беседовали. Я подошел и плюхнулся рядом с ними. Изрядно я набегался за эти пару часов. Там как-то было незаметно, а тут вдруг с непривычки я почувствовал страшную усталость.
Я с наслаждением вытянул ноги, закурил и стал слушать, о чем они говорили. Разговор, почему то, шел о воздухоплавании.
— И после этого ты утверждаешь, что полет в принципе невозможен? – эмоционально так, с негодованием кипятился мой друг, – ты же не глупый вроде человек.
— Да ничего я не утверждаю, просто не верю в скорейшую реализацию подобных фантазий, – отмахнулся Владик. – Я утверждаю лишь одно, что то, что предлагает их проектный институт, есть болезненный бред и не более того.
— А вот здесь я с тобой соглашусь, – уже спокойно сказал мой друг.
— Вы это вообще о чем? – с интересом спросил я.
— Да мы о летающих аппаратах поспорили. Насмотрелись старинных гравюр. Наши предки были куда как свободнее в своих фантазиях. А Владик, вот не верит, что сие достижимо в обозримом будущем.
— А что, у вас тут аэропланов еще не изобрели? – довольно искренне изумился я.
— А у вас что, изобрели летающие механизмы тяжелее воздуха? Как такое возможно?
— Представь себе. И летают вовсю, причем достаточно давно, — невозмутимо сказал я.
Все это казалось мне даже забавным. Только теперь я понял, что ни разу не слышал здесь ни самолетов, ни вертолетов. Да и не видел ничего подобного.
— Да как же они тогда летают, если они тяжелее и, наверное, значительно тяжелее воздуха?
— Стоп, стоп, – остановил их я и улыбнулся, – только не теперь. Я не готов сейчас разворачивать дискуссию о воздухоплавании, потом как-нибудь поговорим. Я теперь страшно проголодался и хочу пойти куда-нибудь поесть.
— Почему обычно словоохотлив человек не знающий, а тот, кто знает, предпочитает отмалчиваться? И как только начинается интересная тема, из такого вот знатока слова не вытянешь.
Я удивленно посмотрел на Владика. Обычно он не позволял себе подобных категоричных утверждений, да еще таким обиженным тоном.
— Да ладно тебе. Давай сначала перекусим, а потом я расскажу тебе все, что знаю. Просто на голодный желудок не охота языком трепать. Ничего личного.
— Да ты и так у нас не особо разговорчивый. Ни до, ни после еды. Впрочем, я тоже бы не отказался теперь поесть. Где наш неутомимый товарищ Мастер? – сказал, вставая, мой друг. – Пора бы и честь знать.
Тут, как по заказу, на крыльце появился четвертый наш приятель, и мы пошли ему навстречу.
Он, оказывается, познакомился с каким-то там инженером из технического обслуживания, ну и зацепился языками. Только он был способен на подобные знакомства, со всеми найдет общий язык.
Выяснилось, что проголодались уже все, и мы решили идти в гости к тому, кто ближе всех живет.
Сразу двинувшись в путь, мы решили уже по пути придумать к кому именно, сразу было как-то не сообразить.

***

Так мы прошли три квартала, а идеи, к кому мы идем в гости, как-то никак не возникало. Мы даже не могли вспомнить, жил ли здесь поблизости хоть кто-нибудь из наших знакомых. Знакомых было много, и общих и по отдельности, но чтобы кто-то жил именно здесь, рядом с музеем, такого никто вспомнить не мог.
И тут как спасительный бонус нашим глазам предстал удивительно уютный кабак. Он располагался в подвале, но при этом само место здесь было светлое, на возвышенности, а с другой стороны дороги располагался шикарный и необъятный парк, уходящий куда-то далеко и вниз.
Мы спустились по ступенькам и заглянули внутрь. Там было именно так, как обычно бывает в таких заведениях. Только, что абсолютно никого не было.
Мы заняли самый удобный столик у окна, и заказали себе пива и по паре сандвичей.
Сандвичи были свежие и изумительно вкусные, пиво было превосходным и холодным. Хотя, может так казалось с голоду, не знаю, но мне все очень понравилось.
Какое-то время мы не отвлекались друг на друга. Молча ели и пили, довольно быстро прикончив и то и другое. После чего мы повторили заказ, но заказали уже по две кружки пива. Теперь можно было передохнуть и поговорить.
— Так что у вас там с левитацией? – снова спросил Владик, допивая свое пиво.
— Я не понимаю, вы шутите или действительно у вас не существует летательных аппаратов? – в ответ спросил я.
— Представь себе. У нас если и летают то лишь птицы. Никаких твоих, как ты там их называл, аэропланов? Ничего такого у нас нет.
— Я удивлен. А как же ваша наука? – растеряно спросил я, – у вас же есть электричество, троллейбусы. Определенный уровень развития технического прогресса на лицо.
Я принялся рассказывать им, что собственно я имею в виду. Про этот самый технологический прогресс и научные революции. И к чему по идее все это должно было привести.
Дослушав меня до конца, все дружно чокнулись и выпили во славу науки.
— А что наука? Главная задача науки определить саму себя и свое к себе отношение. Наука у нас этим и занимается. Ну еще исключительно почти вещами неосязаемыми. А практической стороной вопроса занимаются лишь инженеры, да техники всякие. Есть, конечно, и физика и математика, но они скорее часть философии и занимаются описанием концепции мира и вселенской гармонии. И существуют исключительно как область фундаментальной науки, никак не занимаясь развитием каких-то конкретных технологий. В общем, наука ради науки.
— Как же так? А конкуренция методов и направлений, развитие общества и его потребностей? Как же требование времени, возникновение новых задач в процессе развития соответствующих нужд? – я как-то совсем растерялся, не был готов к такому повороту вещей. – Я уж даже не знаю. Для меня это все так естественно, параллельное развитие и взаимопроникновение науки и жизни. Не сказать, что у нас это здорово работает, и что я от этого в восторге, но иначе мне тяжело представить развитие цивилизации. Изначально стимулом развития науки были именно практические потребности и неосуществленные мечты, типа левитации как раз. Нравственно-гуманитарное общество? Но троллейбусы же у вас все-таки есть, и машины всякие. Откуда тогда?
Тут нам принесли еще пива с бутербродами, и мы снова принялись это все поглощать, но уже не так стремительно.
— Дались тебе наши троллейбусы, – усмехнулся Владик.
— Ты уже сам ответил на свой вопрос, – сделав приличный глоток пива, ответил мне Мастер. – Я, как в своем роде представитель технической интеллигенции, могу компетентно тебе это заявить. Во-первых, у нас практически никакой технологической конкуренции нет. Да и особых технологических потребностей тоже.
— Как же так, – ошалело спросил я, – вы же не в каменном веке живете. Существует же какой-то информационный уровень, накопленные знания, разные культуры, книги на разных языках, социальные слои, этот город, наконец, со всеми его коммунальными и энергетическими запросами.
— Все это так, – продолжал он мне отвечать, – технологии, конечно, есть, и они даже развиваются. Но, как и везде, исключительно по, собственно, их запросам. Нет запросов — нет технологий. Кроме того, у нас нет какого-то определенного рынка сбыта. Отсюда и конкуренции нет. Мы даже не знаем, что в соседнем городе делается. Как и они там про нас. Гуманитарно-нравственная цивилизация? Не знаю, на столько ли нравственная, но в каком-то смысле, получается что да. Я, видишь ли, тоже не знаю, как это может быть по-другому. Могу только догадываться. В этом смысле ты в более выгодном положении, знаешь и как там, видишь как здесь. У нас нет особого смысла в каких-то дополнительных материальных благах, что ли.
— Не понимаю, – в смятении проговорил я, – ну ладно вы, мое здесь окружение, вы все люди искушенные, живете чем-то своим, своими интересами, искусством, ремеслом, чем угодно. Но остальные-то люди все разные. Вы хотите сказать, что здесь нет жлобов каких-нибудь, хапуг-перекупщиков, трамвайной пьяни, троллейбусных воров и всяческих иных бизнесменов?
Мой друг, меж тем, жадно слушая, умудрился уже допить вторую кружку пива и взялся за третью. Владик почти не отставал. Но оба не отвлекаясь с интересом внимали, причем одинаково и мне и Мастеру. Все-таки тот не так прост, каким мне казался. Вот они технари-философы. А ведь пока не копнешь и не догадаешься. Как формулирует, заслушаешься.
— Да все это есть, конечно. Но в совершенно смешных количествах. Не так, наверно, как у вас, судя по твоему вопросу. По крайней мере, их существование ничего не определяет. На рынках торгуют одни фермеры, и то, только для того, чтобы прикупить себе в городе того, чего им совсем не хватает. Ну мыла там, посуды, инструментов. Они все, как правило, люди совершенно озабоченные своим сельским хозяйством и животноводством. Их особо больше ничего и не интересует. Они тоже, как ты говоришь, живут своими интересами. Перекупщиков никаких нет за ненадобностью, а воровство имеет скорее случайный характер. Так, очень невинно как-то. Может это наивно звучит, но все достаточно справедливо и, в конце концов, гармонично устроено.
— Ну а семья, социальная ячейка, свое домашнее хозяйство, дети?
— Ну и что? Все как-то вписывается в существующую схему. Видимо, вся наша цивилизация изначально пошла таким путем. Раньше людей, правда, было больше. По крайней мере, в нашем городе. Одних домов сколько понастроено. Потом рождаемость сама по себе снизилась. Особо никто никуда не ездит. Зато опять открылось много разнообразных мастерских, больше ремесленников стало. На жизнь заработать не проблема. Домов пустых сколько угодно. Не за что особенно бороться. Хочешь хорошо жить, тоже, пожалуйста. Работы навалом. Чего воровать-то. Кроме того, такая еще система ценностей. Я уж затрудняюсь, как лучше тебе объяснить.
— Я, конечно, вижу все, о чем ты говоришь, своими глазами, но думал это только часть какой-то огромной другой жизни. Что где-то рядом все кипит и взрывается, дымят заводы, строятся дороги, возводятся мосты, войны, эпидемии и так далее.
— Нет, у нас наоборот стараются жить дифференцировано друг от друга. Свое дело, ремесло, лавка, ферма и ладно. Дай бог, если семья. Медицина у нас такая, какая есть, в основном стараемся не болеть. Хотя конечно есть и институт и больницы, своя система знаний. Но все это без особых прорывов и устремлений. Может поэтому и эпидемий никаких нет. Эпидемия же это тоже реакция природы на некий дисбаланс сил. Замечу так, между прочим, театры, стадионы, роддома и морги у нас тоже есть. Так что не хуже чем у людей.
— Да, морги есть. Я как-то работал в одном, еще студентом, – мечтательно оживился Владик, – ох и весело же было, по ночам особенно, когда вдруг навезут их, этих покойников.
— Да погоди ты со своими покойниками. Сил уже нет слушать, – перебил его Мастер, – как встретимся, выпьем, так ты о покойниках.
— Ну не надо, не правда, – обиделся Владик, – когда это я тебе в последний раз про покойников рассказывал?
— Отстань, не видишь у нас серьезный разговор, – преувеличенно серьезно осадил его Мастер. – Потом еще поговорим. Не вешай нос.
Назревал пьяный балаган. Все уже снова повеселели, довольные абсолютно всем. Кто-то заказал еще закуски и, естественно, еще пива.
— Как-то все это выглядит искусственно и странно. Как в сказке, – сказал я и задумался, вспоминая мою прежнюю жизнь.
Там все это выглядело бы как некая утопия, а для других наверно наоборот, как антиутопия. Все-таки как все перепутано в моей голове. Ничего толком сформулировать уже не могу. Ни вопросов, ни ответов.
— Мне, может, этот мир и ближе, но он как-то не отождествляет сам себя. Не особо оправдывает свое существование, что ли, – неуверенно продолжал я.
— А что ты в этом случае называешь оправданием? Мы всего лишь стараемся жить своей жизнью, не мешая друг другу. К чему тут какие-то еще оправдания или отождествления?
— Это конечно очень гуманно. Но как это возможно? Неужели у вас совсем не встречается особенных таких деятелей, интерес которых именно в том, чтобы всем мешать? Объединять для освоения природы через ее познание, для улучшения уровня жизни, организовывать повышение рождаемости, освоения новых земель, в конце концов?
— Насколько я знаю, нет. То есть, конечно, встречаются подобные типы, призывающие к чему-то там, но у нас настолько асоциальное общество, настолько инертное и пассивное, что все это гаснет не разгоревшись. Тонет в общем пофигизме, если хочешь. Даже в правительство особо никто работать не рвется. Там почти ничего не происходит. Не интересно.
Я залпом допил свою кружку для лучшего восприятия всей этой иррациональной для меня информации и немедленно принялся за следующую.
— Ты же сам сказал, что этот мир тебя, в принципе, удовлетворяет. Ты же не зря попал именно сюда. Этот мир часть твоего внутреннего о нем представления, – вставил тут уже мой друг, – помнишь, что я тебе говорил?
— Помню, но свою роль во всем этом я вижу как весьма пассивную. По-моему, я попал просто туда, куда попал. В какое-то уже свершившееся место, без всякого моего участия. По крайней мере, без осознанного участия.
— Я думаю это и так и не так. Вы оба в чем-то правы, – опять вступил в разговор наш Мастер. – Твой друг прав в том, что этот мир мог быть тобой как-то предвосхищен еще до того, как ты сюда попал. И если уж у тебя был какой-то выбор, если говорить о перемещении между этими мирами, то почему бы и нет. Подсознательно, конечно, но ты попал именно сюда, потому что тебе здесь было бы лучше или проще. Стремление к лучшему это же так естественно. У меня вообще своя теория существования всех этих миров. По-моему, они расположены не как-нибудь и не на каком-то расстоянии друг от друга. Вообще, всякие физические измерения и подходы здесь идут вразрез с нашими эфемерными об этом представлениями. Я думаю, что они, эти миры, вложены друг в друга, как матрешки. Этим можно объяснить многое, и отчасти внешняя похожесть наших миров и наших знаний, например. И те же отличия, как будто все вроде то, а чего-то не хватает. Причем не каких-то вещей, а так, глобально. Отсутствие, например технологического прогресса. Или чего-нибудь еще, в том же роде. И может ты одновременно и здесь и там, и мы все тоже. И все эти миры одновременно проходят через всех нас. Всю эту теорию подрывает только одно обстоятельство. Собственно твое здесь появление. И я уж тут не знаю теперь. Хотя, что есть мир, в конце концов? Реальная материя, существующая независимо от нашего о ней представления, или же исключительно наши субъективные фантазии?
Задумавшись, он тоже одним махом опустошил свою кружку. Тут нам принесли еще по одной.
Уж не знаю даже, кто их заказывал в таком количестве и сколько мы их уже выпили.
— Это конечно все интересно, но вряд ли мы когда-нибудь узнаем что-то такое наверняка, – резюмировал я.
У меня никак не укладывалось в голове все, о чем мы теперь говорили. Наверно это из-за пива. Я решил не париться и отложить размышления на потом.
— Вообще конечно мне понравилась твоя теория. Уж очень она концептуальная и многое объясняющая. Прямо как в буддизме. Или как было написано в одной книге, все время, и будущее и прошлое, сосредоточенное в одном этом реальном моменте. Уж не помню, как там было на самом деле, но примерно так. Людям только и нравятся, что концептуальные теории. Хлебом их не корми.
— И все-таки, как там у вас летают? Интересно же, – опять вылез Владик.
— Данный интерес может быть рассмотрен как провокационный и идущий в разрез с общепринятой теорией вашего мировоззрения, – строго провозгласил я. – Не буду я вам ничего рассказывать. Вдруг это послужит неким стимулом для технологической революции? И этот мир падет, раздавленный сам собой, как не подготовленный. Все, так или иначе, начиналось именно с любопытства. От него даже кошка сдохла.

***

Посещение музея явно растревожило мое спящее сознание. Почти всю ночь я думал о том, что же придает моему, или чьему-то там еще, существованию осмысленность и удовлетворение? Чем в этом смысле отличается моя жизнь здесь от моей жизни там?
Я невольно, время от времени, возвращался к этому вопросу. Он казался мне очень и очень важным, чуть ли не ключевым.
Ведь может быть, таким образом, мне дается возможность что-то радикально изменить в себе, выстроить жизнь будто заново. Кому еще дается подобная возможность? Кто знает, что происходит вне его отражения в зеркале?
Я же постарался полностью восстановить прежний образ жизни, испытывая досаду, если что-то восстановить не удалось. Заставил все вокруг себя призраками из прошлого, будто новую комнату обставил привычной мне рухлядью. Вполне надо сказать естественное поведение, скорее даже рефлекторное.
Я окружил себя интересными мне людьми, людьми с которыми мне комфортно и хорошо. Нашел себе дом, такой, каким я его себе представлял. Нашел работу, которая меньше всего нуждалась во мне, и которую в любой момент я мог бы бросить. Нашел даже самого себя. Вернее сказать некую мою вполне самостоятельную реализацию, что, впрочем, не менее значимо. Нашел Эн. Может и не стоит тут чего-то менять? Может все именно так, как и должно быть?
И все равно, чего-то не хватает. Что-то я забыл среди прочих ненужных вещей. Но что бы это ни было, оно вряд ли сможет заполнить образовавшийся внутри меня вакуум. Так может, ничего такого и не было и на самом деле все при мне? Вдруг эта пустота неистребима. Так стоит ли от этого бежать?
А может еще быть так, что весь этот мир предоставлен мне в качестве полотна, как чистый холст. Бери кисть и рисуй новую жизнь. Такую, какую захочешь..
Это ли не творческий процесс, это ли не созидание? Присвоить себе вот так сразу божественную функцию.
Но не слишком ли много для меня одного? Да и как взять на себя такую ответственность, ведь я не один? Как вплести чужие жизни и чужие судьбы в эту мою личную историю?
Может кто-то, не задумываясь, и выставит приоритеты однозначно в свою пользу. Ибо красота требует жертв. Но мне отчего-то кажется, что главное не испортить, не сделать хуже.
Тогда я решил заняться, в конце концов, делом и досконально исследовать доступное мне пространство вне города.
Мне удалось раздобыть, не новый уже, велосипед. Весь облупившийся, но еще совсем не ржавый. И какое-то время я совершал на нем выезды за город, словно бы пытаясь найти свою дорогу, ведущую дальше, выход куда-то еще.
Но мне не везло. Первая же дорога завела меня в необъятные болота, из которых я еле выбрался, преследуемый тучами комаров. Вторая дорога, сделав приличный крюк, привела меня обратно в город. А по третьей я добрался до призрачной железной дороги, протянувшейся словно из неоткуда в никуда.
Там оказалась станция, вернее просто перрон. Перрон как перрон, с ограждением и скамейками. Над центральной его частью был небольшой навес, как это обычно бывает на таких вот забытых богом полустанках. Под навесом зал ожидания. Не зал даже, а так, закуток. Впечатление было, что это именно забытый богом полустанок.
Эта железная дорога напоминала мне тот самый коридор, без начала и конца. И стало как-то не по себе. Уж слишком эта дорога была бессмысленная и бесконечная. Похоже, и здесь меня ждал тупик.
Словно этот город был моим последним пристанищем, и кто-то или что-то уже не выпускало меня из него.

***

После этой последней поездки я на какое-то время потерял интерес к своим изысканиям. Вместо этого я просиживал целыми днями за книгами. Впрочем, погода в оправдание мне испортилась тоже.
Так незаметно пролетело лето. Время будто закрутилось вокруг меня и понеслось не останавливаясь. Дни замелькали перед глазами цветными слайдами, лишь иногда застывая особенным каким-нибудь эпизодом.
И вроде все то же самое, те же люди вокруг, те же встречи. Но странная закономерность обнаружила вдруг себя во мне, и, раз появившись, лишь усиливалась день ото дня. Чем больше я узнавал этот мир, тем менее реальным чувствовал в нем себя. Будто я смотрел на него из-за стекла, находясь при этом где-то еще.
Мне снились все более реалистичные сны. Меж тем днем, я будто существовал где-то на половину, не более. Ощущение, надо сказать, не из приятных. То ли заболеваешь, то ли будто таешь под солнцем. Словно все решило возвратиться на круги своя, и я обращался лишь тенью себя самого. Будто какой-то глобальный космический маятник, качнувшись и сместив всю картинку, возвращаясь, начинал медленно восстанавливать равновесие.
И только моя роль в этой истории была незавидная. Я, со всем своим внутренним миром, со своим самомнением, был лишь хрупкой игрушкой в чьих-то руках. Я растворялся сам в себе, превращаясь в тень себя другого, но уже не меня.
При этом каждую ночь, в своих снах, я возвращался в свой изначальный мир, туда, откуда я сюда пришел. Меня окружали рефлекторно узнаваемые образы людей и вещей, знакомые лица, друзья. И в этот момент я не осознавал что это сон, мне все казалось реальностью. Но и туда я не проникал полностью. Там я ничего не мог, ни осязать, ни действовать.
Ведь сон есть сон, я не могу отождествлять его с чем-то еще. Эту грань невозможно перешагнуть, иначе само понятие сон и явь теряют свой смысл.
Потому мне оставалось лишь наблюдать за этим процессом раздвоения среды обитания словно со стороны. И, хотя все это не внушало мне никакого оптимизма, мне оставалось лишь двигаться дальше. Исключительно из интереса к финалу, так, как я это делал всегда.
Двигаться дальше, двигаться в любом случае, наперекор всему, вот она моя безысходность. Хотя призыв так волнующе романтичен, что ли. Или как там еще это выглядит со стороны.
И хоть это действенная сила, сродни рефлексу, иногда я устаю от продолжения. Этот клич далеко не всегда совместим с моими сиюминутными желаниями. Эта несовместимость закономерна и нередка, стоит лишь оглянуться. Несовместимость по отношению к себе. Себя к внешнему миру и, одновременно, к своему же внутреннему миру. Одна сплошная несовместимость.
Какая во всем этом проза. Но она в свою очередь зарождает новое движение. Как круговорот воды в природе, как прилив и отлив.
На то он и космос, чтобы непрерывно биться в истерике, содрогаться в конвульсиях противоречий, вибрируя до самых бесконечных кончиков своих. На грани всеобщего резонансного импульса, взрыва, который поглотит все и всех. Но нет смысла нагнетать лишние эмоции, напряжение здесь и так высоко.
Главное поменьше разговоров. Диалоги более не по моей части. Разговоры более невыносимы. Хочется побыстрее как-нибудь влезть с головой в самую гущу, чтобы не думать о возвращении, не сомневаться. Сделать, наконец, это главное дело. Довести до конца. Разве не интересно? Это обязано быть интересным, если хоть что-то интересное еще остается в этой жизни.
Вот только что же дальше? А если дальше лишь пустота и ничего больше? Пустота пугает порой сильнее любой осознанной, более реальной угрозы, облеченной в любые формы. И все мое движение дальше есть одна сплошная инерция.
Но, по крайней мере, я до сих пор еще куда-то там двигаюсь. И какая разница здесь или там. Исчезнув отсюда, я, справедливейшим образом, появлюсь где-то еще, как неисчислимый пучок чистой энергии, например. Так что не стоит отчаиваться, ничто не появляется и не исчезает просто так.
Но почему именно такой период колебаний?
Мои любимые вопросы без ответов. Зато уж они-то и есть настоящие вопросы, никогда не перестанут ими быть. На другой вопрос вроде ответил и все, убил его сущность.
Забавные, однако, меня посещают мысли. Интересно, а мой двойник думает о чем-нибудь подобном?
По правде говоря, мне стало с ним неинтересно. Мы нисколько не мешаем друг другу, но и добавить к друг другу нам словно бы нечего. Даже все его книги, я будто уже их читал. Все двоится, и слова, и мысли. Словно в его голове уже нет ничего такого, чего бы не было в моей.

***

Как-то, сразу после работы, мы зашли за Эн, которая уже неделю как вернулась и работала недалеко от нас, в очередном своем музее, и уже вместе пошли гулять.
Не сговариваясь, мы направились в центральный парк. Было там такое особенное место, где очень хорошо было просто посидеть. Высокий холм, с которого открывался шикарный вид. Там росли огромные каштаны, а под ними приютилась скамейка. Очень значительное было место и вместе с тем интимное.
Насидевшись там от души и, немного еще побродив по путаным дорожкам парка, мы решили пообедать в ресторане, который располагался здесь же, на берегу большого пруда.
Было около пяти дня. В это время в парке было лучше всего. Осень уже успела перекрасить кроны деревьев в разноцветный пятнистый покров, а вокруг было особенно чисто и сухо. Красота, да и только. Приближающийся закат, бесконечно удлиняя тени, начал добавлять этому пейзажу еще больше глубины и значительности. Уходить из парка никому из нас не хотелось.
В ресторане еще почти никого не было. Так, только внизу сидели две-три пары, да у барной стойки пара человек. Мы поднялись на второй этаж и заняли столик у окна с видом на тот самый пруд. Там за прудом над верхней кромкой деревьев торчали вездесущие башни далекого музея, того самого в котором мы были еще летом. С тех пор я часто ходил в этот парк и один и с друзьями.
Потом мы с большим аппетитом съели все, что нам принесли, и заказали еще, уже кто во что был горазд, и конечно бутылку вина.
Вот солнце постепенно стало исчезать за деревьями, и небо тут же преобразилось, все больше заливаясь красками. Облака выстраивались в причудливые формы. Каждое мгновение картина перед нашим взором была совершенно уникальна и одна гениальнее другой.
— Где-то теперь наш художник? – вдруг спросил я, наглядевшись на небо.
— Уехал в деревню. Как он сам сказал. Пишет там пейзажи с натуры, – ответила Эн.
— Разве он еще не вернулся? – спросил мой друг.
— Лично я его уже месяц не видел. А то и больше.
— Какая печальная картина, – со вздохом сказала Эн, любуясь пейзажем за окном, – печальная, но прекрасная. Глаз не оторвать. Теперь мне жаль, что я не художник.
— Да, очень красиво, – согласился с ней приятель, — но мне кажется, подобное не передается кистью. Все-таки тут есть своя динамика. Чтобы выразить это придется найти какой-то новый универсальный язык, уникальный и столь же прекрасный. Ведь истинная красота заключена прежде всего у нас внутри.
— Интересно только, что в этом смысле происходит с этой красотой у нас внутри, когда она исчезает снаружи?
На какое-то время в воздухе повисло молчание, будто все задумались. Хотя на самом деле мы просто смотрели, каждый на что-то свое и пили вино.
— А вы стали как-то безумно похожи друг на друга, – сказала вдруг Эн, отвернувшись от окна и глядя на нас, – раньше это так не бросалось в глаза, было что-то общее и только.
— А теперь? – спросил мой друг.
— А теперь почти не отличишь. Как человек и его отражение. Только вот не знаю кто из вас кто.
Она весело посмотрела на каждого из нас и хитро прищурилась.
— Мне кажется, что скоро все встанет в этом смысле на свои места, – сказал я.
— Что ты имеешь в виду? – спросило меня мое отражение, – что это тебе снова кажется?
— Мне кажется, что скоро мы снова станем одним человеком. Так или иначе. То ли я перейду из этого мира в следующий или в предыдущий, то ли еще что. Даже не знаю. Это сложно объяснить, но иногда я будто теряю почву под ногами и все окружающее мне будто лишь сниться..
Я еще ни с кем не говорил о своих новых ощущениях и своих снах. И, раз уж начал, рассказал им все. Снова мне стало тревожно. Да и они что-то скисли вослед мне. Мой приятель только вздохнул и стал смотреть в окно, а Эн наоборот недоверчиво глядела прямо на меня.
— Это ты все придумал? Что за чушь? Звучит ужасно глупо и странно.
— Все, что со мной происходит последнее время, не совсем обычно и понятно. Все с самого первого дня моего появления здесь. Нормальный человек всю мою жизнь здесь назвал бы чушью. Так что теперь, я думаю, возможно едва ли не все, что угодно.
— Что ж, поживем, увидим. Отчаиваться раньше времени глупо, – сказал мой друг, – как я понимаю, изменить что-либо мы все равно не в силах.
— Да, ты прав. Но это было бы ужасно, – только и сказала Эн.
Я уже пожалел, что рассказал им все и сразу решил сменить тему разговора.
Спустя какое-то время, незаметно, мы опять разговорились. Разве только осадок остался, по крайней мере, у Эн. Это было заметно по тому, как она иногда на меня смотрела.
После ресторана домой идти не хотелось, и мы решили зайти к знакомым, которые жили рядом с парком. У них здесь была какая-то своя мастерская. Очередные художники, в общем.
Ко всему прочему у нас дома был страшный бардак. Мастер затеял у нас дома глобальный ремонт. Он давно грозился поменять у нас водопроводные трубы. А тут вдруг пришел однажды утром с инструментами и, что называется, поставил нас перед фактом.
А у этих знакомых, если что, всегда можно было остаться переночевать.

***

Я сидел за своим столом на работе и рисовал очередных птиц, вернее только их рожи. У меня мания рисовать что-то такое, не думая, автоматически. А потом глядь, весь лист исписан каракулями всякими, утками и кошками. Иногда уж так найдет, что остановиться не могу.
Вот и теперь, сижу и рисую. А сам несколько не в себе, то ли звонка жду, то ли кто-то уже позвонил и напряг чем-то. Сижу, словом, как на иголках.
Потом понимаю, что срочно надо с работы линять, ибо сегодня у меня концерт. По крайней мере, инструмент тут со мной. Я время от времени смотрю на часы, отсчитывая последние минуты, делать уже явно ничего не могу, времени мало осталось, а уходить еще рано. Потом уже думаю, черт с ним, чем так сидеть на иголках уж лучше пойти. Беру инструмент и только меня и видели.
Дальше прямо к крыльцу подъезжает запряженный экипаж с четверкой гнедых. На козлах кучер меня подзывает и кивком указывает, чтоб усаживался.
А там уже все наши, веселые такие, шампанское льется, а мы едем. Едем куда-то в центр, недолго. Останавливаемся на набережной у цирка, прямо напротив входа. Вокруг толпа беснуется за ограждением, и ограждение такое веселое, разноцветные ленты, воздушные шары. А в толпе почему-то одни военные, летчики что ли. Я плохо разбираюсь в этих военных атрибутах, но погоны и нашивки голубые. А может моряки. Фиг его знает. Да и некогда разглядывать было.
Потом оказываемся мы внутри, в гримерке. Гримерка такая большая пребольшая, целый зал. Прямо в ней почему-то находится столовая и нас тут же кормят по полной программе, суп, второе. Едим, даже вкусно вроде. Тут же клетки со зверьем, то ли зебры, то ли жирафы, головы высовывают, тянутся к нам. Ну мы их тоже хлебом угощаем. А потом глядь, они уже вроде и без клеток разгуливают, задумчиво так поглядывая в окно и на толпу снизу.
А нам оказывается надо уже на сцену. Даже слегка опаздываем, как водится. Собираемся кое-как и бежим.
А перед нами выступал детский хор. Прямо навстречу мальчики и девочки в белых рубашках, толпой с нотами. Все у них так серьезно. Смешно так выглядят.
И тут на сцену вылезаем мы, это после детского-то хора. Вроде и спокойно, но одновременно все на взводе, смотрим в никуда и одновременно свысока. Хотя с освещенной сцены все одно ничего не видать, что там в зале твориться. Темнота одна. И сцена совсем не такая как в цирке. Да и само здание изнутри цирк никак не напоминает. Огромный такой зал уходит куда-то во тьму, в глубину.
Тут глаза, то ли привыкли, то ли свет стал слабее, только видно, что в зале никого. То есть вообще никого.
Но мы все равно, не обращая на это внимания, начинаем играть, как будто так и надо. И играем действительно так, словно целый зал народу. Да еще постепенно все больше разыгрываемся. И все так здорово выходит. Импровизации на вылет, ритм-секция как единый живой организм. Так, что лучше и не сыграть. И все вместе дышит в унисон, все звучит на грани экстаза.
Но почему же никого нет, что за бред? Мы так великолепно играем и никого. Никто об этом так и не узнает, никто не услышит и не увидит. Именно теперь, когда мы по-настоящему играем музыку. Обидно до ужаса, а сделать ничего нельзя.
Тут смотрю, а в зале кто-то все-таки есть. Движение какое-то по рядам. Слава богу, думаю. Точно, кто-то так и шастает, туда-сюда. Присмотрелся, а это давешние зебры да лошади, бродят неприкаянные, с недоумением на нас искоса смотрят.
Тут я этого уже не выдерживаю, кладу инструмент и ухожу со сцены, куда глаза глядят. А остальные продолжают играть, будто и не заметили, как я ушел. Как играли, так и играют. Нисколько не хуже. Но как-то ненормально это все выглядит.
Спускаюсь в холл, там никого. Прохожу, весь этот пустынный холл насквозь и выхожу на площадь. Все-таки это площадь перед цирком, и здание цирка. Ничего не понимаю.
На площади, на улице тоже никого, ни солдат, ни ограждения, ни просто прохожих, ни машин. Хотя на улице явно день, лето в разгаре и никого. Выглядит все это как-то абсурдно. И привычный мне пейзаж в таком ракурсе только усиливает ощущение этого абсурда.
Иду прочь по мощеной улочке. Главное уйти из этого странного места побыстрее.
Дует легкий ветерок, гонит облака в вышине, навстречу по-прежнему никого. Куда я иду, не знаю. Просто не представляю себе, не понимаю, куда мне идти. Прохожу через парк, сажусь на свежевыкрашенную белую скамейку, первую попавшуюся, и сижу так какое-то время.
Потом вдруг оказывается, что рядом со мной сидит человек, а на плече у него настоящий ворон. Ворон большой черный, только глазами сверкает и время от времени встряхивается и дальше неподвижно сидит. Сам человек бородатый и совершенно лысый, сидит и смотрит перед собой, а на глазах черный очки. Так что мне его глаз не видно. А он сидит неподвижно и смотрит прямо перед собой, куда-то в одну точку. Смотрит и улыбается, незаметно так, одними уголками губ, и молчит. А я смотрю на него и пытаюсь понять, знаю ли я этого человека, хочу ли я с ним поговорить.
Так мы сидим пять минут, десять, полчаса. Потом вижу, губы у него еле заметно шевелятся, будто шепчет что-то. Прислушиваюсь, но ничего разобрать не могу, будто мантры какие-то шепчет, или стихи про себя декламирует. Что-то не по-русски, но повторяющееся, ритмическое. Он даже будто еле заметно раскачивается. Точно, молитвы читает, не иначе.
Отворачиваюсь, смотрю вокруг. Ничего не изменилось, пустота. Вокруг по-прежнему ни души, только птицы в деревьях мечутся да ветерок раскачивает ветви над головой.
Опять повернулся я к своему соседу, а он все свое, шепчет что-то еле слышно, бормочет, и смотрит все туда же.
И тут я вроде бы понимаю, что он именно мне что-то говорит, пытается что-то сказать. Я придвигаюсь ближе, наклоняюсь, прислушиваюсь. Все тщетно. Только ветер все сильнее шумит, и ничего кроме него не слышно.
Меня охватывает смутное беспокойство, мне уже совсем не по себе. Я придвигаюсь еще ближе, а ветер тут же зашумел сильнее. И какой-то еще туман вдруг появился у меня в глазах и солнечные блики. Все поплыло куда-то и только неясный шепот все еще доноситься до меня, такой же неразборчиво монотонный.

***

Проснулся я в комнате совершенно один. Я сразу это почувствовал. Соседние кровати, на которых спали мои друзья, были пусты. Увидев это, я моментально вскочил. Я не знал, что и думать. После такого сна в голову лез всякий бред.
Все окна были распахнуты настежь, и ветер гулял по комнате, играя какими-то бумажками и прочим мусором, гоняя его по полу, сдувая с полок и подоконников. Жилище выглядело покинутым.
Дверь в соседнюю комнату тоже была распахнута. Из нее тоже не раздавалось ни звука, кроме шелеста ветра. Куда же все делись? Почему оставили меня одного? Где мне теперь их искать?
Я вышел на улицу.
Судя по солнцу, было часов девять утра. Парк лежал передо мной такой пронзительно солнечный, такой прекрасный. Солнце словно просвечивало его насквозь, играя осенними красками, но уже совсем иначе, чем вчера вечером. Мне сразу стало чуть легче, но беспокойство никуда не делась. Я побежал, разыскивая глазами хоть какой-нибудь след, хоть какой-то намек.
Остаться одному, еще раз, вот так посреди этого города. Нет, я не хотел этого, никак не хотел. Все что угодно, но только не это.
Но нигде никого, будто город весь вымер.
Я вбежал в парк и пошел по одной из дорожек, непрерывно оглядываясь. Сердце бешено колотилось. Было жарко и я уже взмок, но не замечал этого, продолжая быстро идти.
И тут, на берегу пруда, между деревьев я разглядел чьи-то фигуры. Слава богу! Я не один. Кто бы это ни был, но это люди, живые люди!
Стараясь не упускать их из вида, я пошел в их сторону, стараясь восстановить дыхание. Я уже разглядел, что их четверо. Потом что-то знакомое показалось мне в их одежде.
Ну конечно, это они. Вот и Эн бродит по колено в воде, а рядом мой друг, сидя на корточках, курит. Рядом стоят вчерашние хозяева, приютившие нас. Все здесь, все по старому, никто никуда не исчезал. Я даже остановился, чтобы окончательно успокоиться. Теперь уже можно никуда не спешить.
Я живу теперь в постоянном страхе чего-то, каких-то очередных сдвигов во времени и пространстве, которые навсегда могут скрыть от меня этот мир. И предоставят ли еще что взамен? Но жить так, в постоянном ожидании этой потери, исчезновения всего и вся немыслимо. Так и рассудок может помутиться.
Окончательно отдышавшись, я подошел к своим друзьям, стараясь ничем не выдавать своего беспокойства.
— Всем привет! Что же вы меня бросили одного? – нарочито весело сказал я, – не очень-то приятно просыпаться в одиночестве в незнакомом месте.
— Привет, привет! Ты так крепко спал, – повернувшись ко мне и улыбаясь, ответила Эн, – мы честно пытались тебя разбудить, был такой красивый рассвет. А потом решили оставить тебя в покое. Думали, вернемся еще до того, как ты встанешь.
— Ты абсолютно ни на что не реагировал. Если бы ты не дышал, можно было бы подумать, что ты умер, – отозвался мой приятель, поднимаясь навстречу.
Эти же стояли и улыбались, только кивнув мне еще издалека. Я подошел и встал рядом, доставая сигарету и прикуривая. Ветер уже успел сорвать какое-то количество желтых и багрово-красных листьев в воду и теперь они величаво колыхались там на мелкой волне, кувыркаясь в прибое.
— Ты какой-то взъерошенный, приснилось чего? – спросил приятель, взглянув на меня.
— Да так, ночные кошмары. Вернее даже не кошмары, а бред всякий.
— От утренних кошмаров лучшее спасение это хороший завтрак, – сказала Эн, вылезая из воды и обуваясь.
При этом она смешно заскакала на одной ноге, силясь устоять на одном месте.
— Точно. Пошли к нам завтракать, – предложил хозяин мастерской.
Теперь на открытом месте да при свете дня оказалось, что он чуть ли не в два раза выше своей подруги. При этом смотрелись они на удивление гармонично.
— Ладно, пошли. Все равно до дома идти далеко. Не поспеем к завтраку, – согласился сразу мой приятель.
Хозяева и мой друг не спеша двинулись к выходу из парка. Я тоже не возражал перекусить. А Эн только кивнула, взяла меня под руку, и мы пошли следом.
Близость Эн меня совсем успокоила. Я почувствовал ее живое тепло, ее мимолетное прикосновение, и будто что-то меня, наконец, отпустило. Оставалось лишь какое-то неясное напряжение, но и оно постепенно прошло. На этот раз тревога оказалась ложной.

***

И дальше я продолжал жить в своих снах не меньше чем наяву. Меня преследовал тот старый мир, словно он вдруг вспомнил обо мне и затосковал, разыскивая повсюду. И раз обнаружив, разыскав среди миллионов таких же как он, но других, теперь уже не отпускал ни на шаг.
И все это виделось мне, будто жизнь наизнанку. Так словно переход изо дня в ночь, переворачивал все с ног на голову. Возвращаясь сразу на полную катушку так, что уже очень скоро я полностью терял ориентацию, переставая понимать, что есть где.
Я будто просто жил в каждой из двух своих жизней. Жил как всегда, как обычно, со всеми этими паузами и импровизациями. Жил среди тех людей, среди которых жил. И никаких абстракций, никакого картонного интерьера. До того очевидная явь, будто она сама по себе чья-то вещь.
И никаких тебе несоответствий, никаких пробелов во всей этой конструкции. Все абсолютно закончено и логично, даже нелогичное. Понятные реакции понятных людей вплоть до состояния некоторого дежавю.
И так я жил целый день, очередной какой-то день, продолжая чью-то предыдущую жизнь. Потом я жил следующий день, примеряя на себя чье-то будущее.
Все закрутилось, завертелось в своей завершенной повседневности. Вернулись какие-то радости чему-то там своему, на первый взгляд совершенно неразличимому. Та жизнь моментально меня поглотила и понесла куда-то, не давая даже опомниться, осознать происходящие перемены. Ни минуты передышки, все заполнено жизнью со всеми ее остановками и движениями.
Но почему-то я не могу так больше. Хотя мне не вырваться, не остановиться. Я захвачен общим потоком, уносящим меня внутрь себя и оставляющим при этом будто на том же самом месте.
Стоп. Хватит. Я больше не могу так. Все это слишком нелепо и комично. Все вертится вокруг, но я ни на что не могу повлиять. Я снова чья-то игрушка. Довольно.
И тут что-то, какая-то неведомая сила выдергивает меня из этого потока, из этого упорядоченного хаоса, из этой трясины как котенка и вышвыривает в пустоту, в черноту.
И только тогда я осознаю, что всего лишь сплю. Я сплю, теперь это очевидно. И это только сон. А значит, я могу проснуться.
Темнота перед глазами постепенно бледнеет, редеет, растворяется, становиться светло и внезапно пелена падает с глаз. И я ожидаю увидеть вокруг привычные вещи. Но я вижу лишь свет. И больше пока никаких мыслей и никаких чувств. Только свет и сознание того, что я его вижу. Пока больше ничего.
Но я наслаждаюсь этим ощущением, оно спокойное и радостное, оно позволяет мне ощутить себя через себя, но не более того. Оно не придает мне никаких сомнений и ненужных тревог, не имеет срока давности, периода жизни, да и самого времени нет. Время сейчас не имеет никакого значения. Только свет и состояние покоя, как будто абсолютное начало и абсолютный конец слились, наконец, воедино, и закончилось это бесконечное противостояние, источник постоянного беспокойства. И мне не надо это определять и обдумывать, это есть абсолютная аксиома, самодостаточное пространство, все в себе содержащее.
Свет такой мягкий, такой естественный, такой приятный. Я больше ни в чем не нуждаюсь. Я словно бы счастлив, хотя само это понятие больше не имеет никакого смысла, как и все остальные понятия, слова и предметы.
Все только свет и я часть его.

***

Не помню даже как, когда, наваждение закончилось. Просто вдруг началось это очередное пробуждение. Сквозь обрывки света проступил обычный черно-белый мир, как сквозь редеющий туман, всеми своими острыми краями, своими бесконечными гранями вокруг и серым окном за занавеской.
Я будто бы не осознавал, что я проснулся, вернулся в квартиру, где живет тот, второй я, в мир который стал для меня домом. Но теперь я будто и не дома, я узнаю и не узнаю эти стены, эту комнату. Эта комната теперь как больничная палата. Я чувствую себя, свое тело, но как-то совсем по-другому. Я почти не чувствую себя изнутри, меня как будто и нет. Словно меня только что вставили в это тело, и оно мне совсем не подходит. Оно старое и больное, пролежавшее годы без дела. И существует уже лишь наполовину.
Я даже вижу сквозь себя рисунок на этих обоях. Кружится голова, и непрерывно тошнит, как будто остатки меня мною же и отвергаются.
Я вскакиваю и бегу в уборную, головой в унитаз, содрогаясь в мучительных судорогах, выворачиваясь на изнанку. И только доползаю до кровати без сил, как бледная тень, как снова меня будто что-то подбрасывает, сжимает тисками и начинает выжимать, как резиновый мячик. И я снова бегу куда-то на край света.
А потом еще и еще, бесконечное количество раз. И это осознание бесконечного полностью стирает само понятие времени, его и здесь нет, оно и здесь лишнее.
И вокруг никого, не единого человека, только пустые, так же вывернутые на изнанку, комнаты. Теперь уж я точно один, без сомнений. В таком тесном мире с бесконечностью под мышкой не уместится больше никто. Этот мир только для меня одного.
Нет времени, нет никакой ориентации, только тошнота и пустота. Пустота переполняет меня, меня от нее тошнит, мне кажется, что меня тошнит уже именно ей. Как будто снова маятник качнулся. И вот уже другая крайность, другое притяжение, положение вещей.
Неужели это правда, и меня так и будет швырять из одного моего сна, претендующего на абсолютную реальность, в другой, из крайности в крайность? Или же маятник когда-нибудь успокоится и замрет? Замрет где получиться. Как повезет.
А что, если где-нибудь посередине, где-нибудь на грани, между всего, в состоянии постоянного падения, где и самой жизни нет? Или вот как теперь. Что тогда? Что лучше, я и не знаю. Тут уж скорее, что хуже.
Время стоит на месте, и все это лишь бесконечность. Вот где истинная бесконечность, она там, где нет движения, нет времени. Я, в бесконечный уже раз, умываю лицо холодной водой, желая смыть с себя свое теперешнее лицо, этот жар и эти мысли. Может уже теперь этот маятник не дотягивает до полноценной реальности и ее у меня будет все меньше и меньше? Ее у меня не будет?

***

Доктор явился к обеду, когда его актуальность уже не была столь явной. Я, практически совсем оправился и даже совершил небольшую прогулку до магазина и обратно.
Только мы сели за стол как в дверь постучали.
Мой друг пошел смотреть, кто бы это мог быть. Наши гости, как правило, не стучали, а просто входили, в любое время суток. Вернулся мой друг уже не один, а с высоким бородатым и совершенно лысым человеком. Человек был довольно еще молодой, высокий и тощий. Как складной метр, вспомнилось мне вычитанное где-то сравнение. Лицо было вытянутое и печальное, хотя общее выражение было скорее насмешливое. Еще было в нем что-то интригующее. Лично мне он показался обаятельным человеком.
— Вот и пострадавший, – сказал мой приятель, и уже мне, – это к тебе собственно врач пришел. Видеть тебя желает.
— Здравствуйте доктор, – несколько растерявшись, сказал я. – Присаживайтесь. Отобедайте с нами, чем бог послал.
— Благодарствую, – низким голосом поблагодарил он и сел за стол.
Эн встала и сходила за тарелкой для гостя. Потом наложила еды и даже как-то специально украсила нарезанными овощами, чтобы лучше смотрелось, видимо.
— Приятного аппетита, – сказала она всем нам и села на свое место.
— Спасибо. И вам приятного аппетита, – высказался доктор и взялся за ложку.
Ели мы почти молча. Я разглядывал доктора. Сам доктор с аппетитом ел, ни на кого не глядя, будто он здесь один. Рассматривал он исключительно еду в своей тарелке. Мой друг налил ему и всем остальным вина, и теперь сидел и загадочно улыбался чему-то своему. Эн поглядывала на всех по очереди, стараясь разгадать, что у кого на уме. Она выглядела немного растерянно.
Наконец доктор доел, пригубил вино и внимательно посмотрел на меня.
— Ну как здоровье, пострадавший? Вы действительно пострадавший?
— Спасибо. Сам не знаю. Во всяком случае, мне уже намного лучше.
— А как спалось?
Он так это спросил, будто обо всем уже знал или, по крайней мере, догадывался. И смотрел он на меня довольно хитро, но при этом спокойно и уверенно.
— Нормализовались ли ваши сны?
— Я бы этого не сказал. Хотя кризис, безусловно, позади. Как мне кажется.
— А общее состояние свое как вы оцениваете?
— Скорее как приемлимое. Вполне адекватное состояние. Я даже прогулялся немного, и аппетит присутствует, как видите.
— Да, вижу. Это не может не радовать. Я думаю после обеда посмотреть вас и вообще поговорить, если вы не возражаете?
— Что вы, конечно. Это же скорее в моих интересах. Я тоже хотел бы с вами поговорить.
Такой вот у нас вышел застольный разговор. Эти двое только поглядывали на нас, то на меня, то на доктора, в беседу при этом не вступая. Изредка обменивались между собой короткими репликами, которых я не слышал. Поэтому выглядело это, не то чтобы смешно, скорее немного глупо.
После обеда, выпив кофе и выкурив по сигарете, мы уединились в моей комнате. После непродолжительного и достаточно поверхностного осмотра, скорее формального, как мне показалось, доктор, наконец, спросил, на что же я вообще жалуюсь. Я рассказал ему вкратце о своих беспокойствах. Доктор все внимательно выслушал, задал пару уточняющих вопросов, и замолчал, задумчиво глядя в окно.
Я сидел на кровати и тоже молчал, ожидая, когда он хоть что-нибудь скажет.
— Ну что я могу сказать, – проговорил он, все так же глядя в окно, – с виду все в полном порядке. Никаких физиологических или психических отклонений не наблюдается.
Это было в общем радостно слышать, но я ожидал услышать другое. Он опять замолчал и я уже испугался, что наш разговор окончен, но спустя минуту он продолжил.
— Я думаю, проблемы ваши лежат вне моей профессиональной компетенции, и, как бы я ни хотел вам помочь, я сильно сомневаюсь, что это в моих силах. – Он, наконец, повернулся ко мне и говорил, уже глядя прямо на меня. – Но, при всем притом, я мог бы вам сказать, что я об всем этом думаю. Если, конечно, вам угодно выслушать мое мнение?
Я только рассеяно кивнул, слушая, однако, его достаточно внимательно.
— Мне кажется, только ваш внутренний мир, в этой странной ситуации, может вам как-то помочь. Это то, единственное, что остается для вас неизменным всегда, в любой ситуации. По крайней мере, это то, что зависит только от вас. Это то единственное место, куда вы всегда можете вернуться. И это вообще достаточно универсальная схема, как мне кажется. Внутренний мир, то, что нас составляет и наполняет, и внешний, что нас дополняет до нашего мироощущения. И то и другое, в конце концов, есть некий абсолют. А что касается окружающего, видимого нами, внешнего мира, принимаемого нами за реальность, за некий базис жизни, то это и есть самый неустойчивый аспект нашего существования. И в этой связи мне кажется, что нет ничего более фундаментального, чем осознание собственного Я, его божественную реализацию. Я, может быть, не очень понятно изъясняюсь. Это сложно объяснить так сразу. Но здесь дело не в религии, как может показаться, и не в психологии, я действительно так думаю и сам смотрю на жизнь именно так.
Говорил он все это серьезно и убедительно, но улыбка проступала и в его голосе и на его лице. Так что было не ясно, до конца ли он откровенен со мной или же это специальная уловка, психологический тест или же вовсе шутка.
— И поверьте, сразу многое стало значительно проще. Появилось спокойствие, уверенность. А это то, чего вам теперь больше всего не хватает. Вот и весь мой рецепт. Хотите, следуйте ему, хотите нет.
Он встал и подошел к окну, повернувшись ко мне спиной. Я перевел дух, обдумывая сказанное. Мне хотелось ему верить, вернее, довериться хоть кому-то. Что-то такое я и сам чувствовал, инстинктивно должно быть, спасаясь в самом себе. Но когда это говорит тебе другой человек, так явно и прямо, человек который относиться к твоим бредовым проблемам серьезно, это придает уверенности. Уж не знаю почему. Потому ли, что он врач, и много повидал разнообразных отклонений от нормального и общепринятого. Или потому, что он старше и в чем-то был компетентнее меня. Или же я просто готов был хвататься за любую соломинку. Не знаю, но мне и правда стало немного легче.
— А вы уверены, что то, что со мной происходит, не проистекает как раз именно из моего внутреннего мира, из моей головы? Что именно он, волей или не волей, стал причиной подобных превращений, происходящих со мной здесь?
— Вполне возможно. Но только если вы сами это, так или иначе, спровоцировали, сознательно или бессознательно. Иначе бы диагноз был другой. Что такое вообще бессознательное? Зачастую это не распознанное подсознательное. Не все проистекающее из нас может быть объективно распознано. Хотя, конечно, мне сложно что-либо однозначно утверждать. Слишком много пересекается здесь не знаний, а именно мнений. Я не знаю, что происходит в твоей голове. Мне сложно даже догадываться. Просто мне кажется, что подобная терапия и вообще психоанализ здесь скорее бесполезен. Все только запутается еще больше. Я думаю, что никто кроме тебя тут не разберется. Уж не знаю, насколько я тебе помог.
— В любом случае спасибо. Иногда достаточно того, что кто-то просто хочет помочь и старается понять. Это уже очень много. Вы не торопитесь? Может быть, еще вина? Я бы с удовольствием выпил с вами, если, конечно, вы как врач не запрещаете.
Тут он весело так улыбнулся и сказал, что ни в коем случае не запрещает, скорее наоборот. И что никуда, в общем, не торопиться, что на сегодня он уже закончил с обходами и с радостью выпьет. Мы вернулись в гостиную, позвали ребят и разлили по бокалам очередную бутылку.

***

На самом деле обычно все значительно сложнее. Сам процесс понимания, как такового, обращается в замкнутый круг. И по факту никто не понимает ничего вне себя.
Не потому даже, что не хочет или не может. Просто потому, наверно, что видит вокруг себя лишь заблуждения, непрерывную череду чужих заблуждений, в то самое время, лелея собственные.
Да и сам я такой же. Быть в этом смысле другим нелегко. В этом весь человек со всеми его принципами и амбициями. Ведь иначе сплошное противостояние, а где на него взять силы. И так вся наша жизнь есть одно сплошное противостояние.
Конечно, есть исключения, но они всего лишь исключения. Просто невозможно требовать и ждать понимания того, чего ты сам не понимаешь, не всегда наверняка распознаешь и даже не знаешь с какой стороны к этому чуду подойти.
Поэтому появление этого доктора меня приятно удивило. Я был в некотором смятении, ибо, как будто, встретил именно то, на что рассчитывать никак не мог, то самое участие и понимание. Так не бывает.
И ведь это был абсолютно чужой для меня человек. Меж тем, все мои попытки объяснить что-либо даже второму себе, то есть моему другу и родственнику, раз от раза проваливались.
Не потому, что он отказывался слушать, или отмахивался, не желая говорить об этом. Нет. Но доходя до определенной грани возможностей своего восприятия он списывал все остальное на помутнение моего рассудка, душевную болезнь, ночные кошмары. Словом на что угодно, но лишь не на объективную реальность, или даже просто реальность. И его трудно было винить. На его месте я, скорее всего, повел бы себя так же.
Наверное, Эн могла бы мне поверить, но скорее лишь моим словам, а не самой подобной возможности, блуждать в своих полуснах — полумирах. Да и чем бы она могла мне помочь? Я думаю, это было бы выше ее сил, понять и поверить в это, осознавая заодно свою полную беспомощность.
Именно поэтому я не рассказывал ей почти ничего, списывая все на болезнь и бессонницу.
Однако знакомство с доктором поколебало мой нигилизм. Этот человек был теперь для меня очень и очень кстати. Теперь мне есть хотя бы с кем поговорить, свободно и без оглядки. И главный наш с ним разговор, безусловно, был еще впереди.

***

Осень пробудила какое-то особенное чувство. Что-то такое ностальгическое. Захотелось вдруг в лес, в такой светлый, почти прозрачный, осенний лес. Побродить там в тишине по сухим и хрустким опавшим листьям, в поиске мистических грибов и прочих таинственных лесных артефактов.
Мой друг в этом смысле тоже оказался сентиментален, да и по поводу грибов надолго призадумался. Решающую роль, конечно, сыграли именно грибы.
Пользуясь сухой и теплой погодой, мы с этой целью решили отправиться в небольшой велосипедный поход, разнообразия ради. Сразу обнаружились единомышленники.
В первую очередь, конечно же, Эн, а в последний момент собрались еще Владик с Мастером. К моему удивлению, у всех сразу нашлись велосипеды.
Выехав рано утром, мы поехали в направлении, в котором я еще не ездил, к моей великой радости. Мое желание исследовать пространство останавливало лишь нежелание делать это в одиночку, а тут приятное совместилось с полезным.
На этот раз путь пролегал без экстремальных подъемов и без болот. Мы спокойно ехали по ровной дороге, через красивый просторный лес. Настроение было умиротворяющим. Так можно было ехать и ехать, неторопливо, разглядывая все вокруг, зная, что ты здесь не один. Мы лениво переговаривались друг с другом, периодически перестраиваясь и меняя себе собеседника. А дорога столь же лениво петляла у нас впереди бесконечной лентой в разноцветном осеннем лесу.
Наконец лес с левой стороны закончился, уступив место обширному полю. Оно тянулось почти до самого горизонта, насколько хватало глаз, переливаясь вдалеке своими золотистыми холмами. Невдалеке от дороги, на кромке леса мы увидели несколько, словно игрушечных, домиков и разнообразных построек. А по полю бродила пара белоснежных лошадей.
Вскоре поле пошло под уклон и впереди мы увидели, лежащее ниже, большое синее озеро окаймленное лесом. Сама дорога уходила направо, огибая озеро по возвышенности, путаясь дальше между холмов. А к самому озеру от дороги спускалась лишь хорошо утоптанная тропинка.
По ней мы и поехали, решив, что это озеро именно то, что нам нужно, в смысле привала.
Озеро было идиллическим. Крутые лесистые берега, уходящие в синюю даль, множество островов, абсолютно прозрачная вода. Сквозь нее были видны серые замшелые камни, большие и малые, уходящие куда-то в глубину.
Мне сразу захотелось немного пройтись по лесу вдоль берега, хотя бы до небольших скал высившихся недалеко от нашей стоянки. Моих попутчиков охватила безмятежная лень, и я решил прогуляться один.
Лес, росший по склонам, был с виду грибной, однако грибов видно не было, мне попалась разве пара откровенных поганок. То ли сухо, то ли год не грибной, то ли здесь вообще с грибами было туго. Не судьба.
Я поднялся на возвышенность, абсолютно голый кусок скалы с отдельными каменистыми глыбами, ни дать ни взять, место для медитаций. Отсюда открывался совсем уже фантастический вид на озеро. Я присел на большой круглый валун и решил посидеть здесь немного, покурить, любуясь пейзажем в гордом одиночестве.
Где-то в самом низу, у подножья, виднелся весь наш лагерь. Вот вокруг костра суетится Мастер, с какими-то палками в руках. Владика видно не было, видно тоже пошел погулять. Вот мой друг ловит рыбу. Все ловит и ловит, меняет места, наживку, но так ничего и не поймал, судя по отсутствию энтузиазма. Эн сидит у костра, устала наверно с непривычки, столько проехали за сегодня. А ведь еще возвращаться.
Я закрыл глаза и незаметно для себя задремал. Хотя еще минуту назад сна не было ни в одном глазу. А тут вдруг раз, и провалился в туман. Будто сам камень вытягивал из меня бодрствующее сознание.
Я явственно ощущал, что заснул, но при этом будто продолжал сидеть на том же самом камне и видеть вокруг все то же самое. Словно кто-то переключил источник изображения, и он, этот новый источник, передавал его с помехами, нечетко и блекло.
Я продолжал сидеть с закрытыми глазами и видеть окружающее меня пространство уже в качестве сна. Интересное явление. А может это не сон? Но что тогда?
Дальше больше, находясь уже как будто во сне, я снова почувствовал, что засыпаю. Словно закрытые уже глаза закрывались вновь, и все вокруг меня уже окончательно теряло свои очертания, становилось все более расплывчатым и полупрозрачным, включая и меня самого.
Засыпая еще раз, я будто растворялся вместе со всем, окружающим меня пейзажем. И я не мог сопротивляться этому сну. Он окутал меня целиком и сковал все мои движения. Оставалось только следить за собственным исчезновением.

***

А дальше все поглотила белая мгла. Сознание мое перестало осознавать себя сознанием, глаза перестали распознавать зрительные образы, уши перестали, что либо, слышать. Я погружался в белый ватный туман, где не было никого и ничего, ни звуков, ни мыслей.
Потом кто-то снова включил рубильник. И постепенно передо мной проявилось изображение, как если бы я всего лишь проснулся. И этот интерьер был мне до боли знаком. Я снова оказался дома.
Но дома там, где я жил раньше, до того как все это началось. Словно включили телевизор, и вот она, моя настоящая жизнь.
Я был у себя дома. Я лежал в своей кровати. И, наверное, действительно только что спал. Ощущение было именно такое. Комнату заливал пронзительный утренний свет.
Рядом никого не было, но откуда-то из квартиры доносились приглушенные звуки. В квартире кто-то определенно был. В ней жили люди своей полноценной нормальной жизнью. Вокруг вообще все было настолько фундаментально, так по настоящему, что никаких сомнений в реальности того, что я видел, не должно было возникать.
Я лежал и боялся пошевелиться, боялся согнать, вот так сразу, этот новый мираж, новый сон. Я просто лежал и разглядывал все вокруг, такие страшно знакомые и уже бесконечно далекие для меня вещи.
Реальность вокруг меня прямо-таки дрожала своей монолитной достоверностью. Но даже эта, кажущаяся неоспоримой, достоверность не вызывала во мне абсолютного доверия. Что для меня теперь мои глаза и даже собственный разум? Чему я могу теперь верить? Что может мне доказать подлинность этого нового бытия?
Я снова и снова не знал ответов. Я ни во что не верил. Мне все это осточертело.
Внезапно это видение, будто не выдержав моего скепсиса, словно некое фантастическое зеркало, рассыпалось вдруг в моем сознании на тысячу осколков, атомов и прочих частиц, тут же внезапно став ничем, пустотой.
Меня окутала абсолютная ночь, непроницаемая темнота, на тысячу лет одна и та же. Я снова потерял сознание или же погрузился в сон, уже без всяких там видений или сновидений.
А может быть, теперь я действительно умер? Может быть, меня уже не существует? Но что же тогда есть бытие, если даже грань между ним и небытием настолько расплывчатая, будто ее и совсем нет?
Наверно я все же еще существую, только непонятно где и кем я стал теперь.

***

Постепенно я понял, или вернее осознал, что давно уже иду по городу. Поздний летний вечер, такой поздний, что уже практически ночь. Везде горят огни и никого навстречу, только машины шуршат туда-сюда. Но и их немного. Так, раз в пять минут кто-то проедет мимо и все, дальше тишина. Не смотря на то что лето, ночи еще не совсем светлые, только где-то на севере, над крышами домов небо еле-еле светится багровым отсветом недавнего заката.
Я иду по тротуару, мимо закрытых уже магазинов, где-то на окраине города. Вернее это еще не самые окраины. Это не какие-то там спальные районы и не новостройки. Наоборот, чаще всего попадаются старые дома, пяти или шестиэтажные, с мансардами, арками и прочими архитектурными элементами.
И не узкая улочка, а широкий такой проспект. Место вроде знакомое, но где это, вспомнить никак не могу. Иду бездумно куда-то, но куда не знаю. Или же просто не осознаю. Я теперь снова будто в чужом чьем-то теле, которое до этого существовало своей собственной жизнью, со мной никак не связанной. Так что бог его знает, куда оно там могло идти.
Вроде и живой город, но между нами словно невидимая грань. Может потому, что не видно людей, может почему-то еще. И только бесконечный проспект, тротуар под ногами, да витрины сменяют друг друга.
Потом этот проспект выводит меня на большую круглую площадь, где он пересекается с еще более широким проспектом. Тут сразу стало людно. Появились звуки и голоса, но какие-то приглушенные, будто шли они издалека. Наверное, здесь даже есть станция метро какая-нибудь, очень похоже. Вокруг появилось еще больше магазинов, открытых до сих пор кафе и ресторанов.
Не думая, я забрел в одно из таких заведений. Все столики были заняты, и я подошел прямо к стойке бара. Нечаянно сунув руку в карман, я обнаружил там горсть мелочи. Попросив чашку кофе, я сел прямо здесь, за стойку, боком к витрине. Отсюда хорошо было видно почти всю площадь, отличный наблюдательный пункт.
Я сидел и пил горячий кофе, почти не чувствуя его вкуса, пока не выпил весь без остатка. Посидев еще немного, просто так, я выкурил сигарету, наблюдая за тем, что происходит на улице. Потом отрицательно мотнул головой бармену, когда тот с чем-то ко мне обратился, не разобрав даже о чем шла речь, встал и вышел на улицу.
Теперь я пошел вокруг площади, находясь словно в пьяном отчуждении. Меня толкают, а я этого даже и не замечаю, иду дальше. Ощущение грани разделяющей меня и этот мир никуда не делось. Даже сталкиваясь с этими людьми, я чувствую как они от меня далеко. Будто этот мир не хочет пропускать меня в себя. Хоть я его так хорошо знаю и вижу насквозь с этой неоновой рекламой, машинами, прохожими, освещенными окнами и низким небом. Все это мне знакомо, все это еще недавно было частью меня самого. И даже след зашедшего солнца был частью моей жизни здесь.
Но кем я был здесь теперь? Видят ли меня другие как меня самого? Я пытаюсь рассмотреть себя в витринах, в их двойных, тройных отражениях, но вижу лишь что-то неясное. Сумерки лишают отражение самостоятельной жизни, лишают деталей.
Я продолжаю идти, но меня становиться все меньше и меньше.
Может просто туман?

***

Вот и река и мост через нее, вне времени и вне человеческой жизни, будто он стоял здесь еще до начала времен. На том берегу все те же безжизненные дома и тишина. И ни малейшего дуновения ветра.
Я шел и шел, ни на что не глядя и не разбирая дороги. И, то ли я свернул не туда, то ли ноги сами меня привели, но я вдруг вышел к тому самому призрачному отелю на набережной. Средь череды мертвых и пустых домов он предстал передо мной как в том полузабытом сне наполненным светом и жизнью.
Это было так неожиданно и дико, что, будь я в другом состоянии и в других обстоятельствах, наверное, был бы шокирован увиденным. В любом случае я уж точно усомнился бы в том, что я вижу. Теперь же я сразу двинулся к входу. Дверь без труда открылась, и я шагнул внутрь.
Тот же призрачный холл, та же стойка слева. Диваны и двери лифта, зеркальные стены, лестницы ведущие вверх. Везде горит свет, приглушенный в центральной части и яркий на лестницах. Все сверкает, все вымыто и вылизано. Под ногами ковры. И никого.
Подхожу к дверям лифта и нажимаю на кнопку. Она загорается приятным синим светом, и через пару секунд с мелодичным звонком передо мной беззвучно распахиваются двери в шикарную зеркальную кабину. Не думая вхожу в нее и жму на шестой этаж.
Двери так же бесшумно закрываются, и кабина легко и плавно взмывает ввысь. И почти сразу двери открываются вновь. В коридоре, на противоположной стене тускло сверкает медная табличка с цифрой «6».
Я выхожу и поворачиваю налево. Иду по коридору мимо многочисленных закрытых дверей. Останавливаюсь напротив дверей с номером «602». Дверь открыта, и я не раздумывая вхожу в номер.
Сам номер разительно напоминает нашу квартиру. Тот же коридор, те же двери, та же комната, то же окно. Везде так же пусто и безжизненно, как и во всем городе, там, внизу. Только почему-то везде горит свет. Будто кто-то только что вышел.
Но я сразу понял, что здесь никого нет. Более того, здесь никто не живет и никогда не жил. Снова всего лишь декорации.
На самом деле это не тот город, не тот отель и не та квартира, в которой я жил все это время. Я не знаю где я, но мне уже и не важно.
Я вхожу в свою комнату, которая на самом деле не моя, и сажусь в кресло. Просто так, потому что устал, потому, что не знаю, что делать дальше.

***

И тут я увидел его, моего знакомого доктора. Он сидел на моей кровати и будто ждал меня здесь. Почти как тогда, когда я в первый раз вошел в эту комнату. Только тогда меня встретило здесь мое отражение.
— Ну, здравствуйте доктор, – невесело поздоровался я, – вы-то здесь какими судьбами?
— Здравствуй, – сказал он, кивнув головой, – да все за тем же. На тебя посмотреть, как ты тут. Поговорить немного, если есть желание.
— Я теперь не в лучшей форме. Даже не знаю, хочу ли разговаривать.
— Понимаю. Тебе, наверное, сейчас не до разговоров. Скорее даже ты в отчаянии.
— Наверное, по мне все видно и без слов. Вы как всегда правы, доктор.
— Ну, в общем, я это отчасти предвидел. Вернее предполагал, чем все это может закончиться. Я, как ты видишь, могу путешествовать похожим образом.
— Но как? Как же вы это делаете? Если вы знаете способ управлять всем этим, скажите мне. Хуже нет быть игрушкой в череде бесконечных кошмаров, лишенным права выбора собственной жизни.
— Ну, это как посмотреть. Многие подобное как раз и называют нормальной жизнью. Человек только и делает, что живет в придуманном мире, придуманной жизнью, не отдавая себе в этом отчет. Труднее порой попасть в такой вот объективно чужой мир. Я, видишь ли, сам не очень хорошо понимаю, как именно это у меня выходит, чтобы сформулировать какое-то универсальное правило. Тут, как мне кажется, все зависит собственно от твоего отношения к этим путешествиям.
— Опять вы говорите загадками, доктор. Вот так вот просто, от отношения? Какое же тут может быть отношение, если ты постоянно, то тут, то там. Ты совершенно один, и вокруг никого.
— Просто ты слишком внезапно обрел эту возможность, если можно так сказать. Ты был не готов ни к чему подобному. Да, в этом смысле тебе не повезло, я это прекрасно понимаю. Но когда ничего нельзя изменить, надо попробовать взглянуть на то же самое с другой стороны, немного по-другому. По крайней мере, попробовать.
— С другой стороны? Но с какой? Расскажите, если знаете, мне это действительно интересно! Может, я просто чего-то не понимаю, чего-то во всем этом не вижу или не чувствую. А что-то такое, может быть, лежит перед самым моим носом, что-то самое главное, ради чего все это теперь происходит.
— Это вполне даже возможно. Видишь ли, мне сложно за тебя что-то решать. Я не знаю чего ты, в конце концов, хочешь. Если так, отвлечься. От этого довольно многое зависит. Тебе, наверное, сейчас будет нелегко абстрагироваться, но без этого мне будет не объяснить, а тебе не понять.
— Отчего же, сейчас самое время. Если честно, то мне уже почти все равно. Я слишком устал и как будто ни к чему уже не привязан.
— Я бы сказал, что это не совсем то, о чем я говорил. Постарайся, по крайней мере, хоть немного отойти теперь от всего этого и успокоиться. Хоть какое-то время не думать о том, что с тобой произошло в последнее время.
— Да конечно, – я даже усмехнулся, – но пока у меня это не особо получается.
— Ты сейчас слишком напряжен и слишком расстроен. Постарайся расслабиться. Прямо сейчас.
— Боюсь, что прямо сейчас расслабиться будет затруднительно. Мне необходимо перевести дух, просто посидеть. Может, пока вы мне расскажете, что вы сами об этом знаете. В любом случае вы знаете больше меня.
— Я тебе уже говорил, вряд ли я на самом деле что-то по-настоящему об этом знаю. Для меня все это лишь часть моего об этом знания, понимаешь? Именно моего и именно часть. Моя философия в этом смысле важней для меня, чем сама эта дополнительная действительность. Я просто считаю другие вещи более существенными.
— Что вы имеете в виду? Простите, но я вас не совсем пока понимаю.
— А это непросто объяснить. Человек, в конце концов, живет теми вещами, которыми он живет, сам конструируя свою жизнь в рамках своих о ней представлениях. Мало кто касается границ своих возможностей, своей кармы. Хотя в каком-то смысле это и есть карма. Просто мало кто живет, используя максимум своих возможностей. Отчасти я изначально допускал подобное строение мира, что ли. Оно многое для меня объясняло и проясняло. Номинально окружающий меня мир давал ответы далеко не на все мои вопросы. Так что все это лишь часть моего настоящего мировоззрения. Иногда я могу оказываться в иных проявлениях существования себя или кого-то еще. Или, если тебе понятней, перемещаться из одной своей реальности в другую. Почти как ты. Только вот физически переместиться в другой мир я не могу. Я остаюсь самим собой там, где я есть.
— Примерно, как и я теперь. Меж тем все, что со мной происходит, напоминает мне чью-то злую шутку. Все кроме необратимости. Слишком все это похоже на чей-то больной бред. А может ваш или даже мой собственный.
— Да, конечно, переварить все это трудно. Ели бы ты не видел все это своими глазами, я бы даже и не пытался тебе что-то подобное объяснить. К тому же, для тебя все это может быть совсем по-другому. Здесь и не пахнет объективным суждением, поэтому, прежде всего, тебе надо определиться с самим собой. Это сложно. Быть может, сложно особенно теперь. Но иначе ничего не получиться.
Он даже встал и подошел к окну. Отодвинув занавеску, он долго смотрел в окно, куда-то вниз. Я тоже молчал, ожидая продолжения. По правде я действительно чувствовал себя опустошенным. Даже говорить было тяжело.
— Видишь ли, это очень важно, что ты на самом деле есть, чего ты хочешь, в чем для тебя смысл твоей жизни. – Сказав все это, он повернулся ко мне уже с улыбкой. – Это определяющий момент. Но при всем при том, что бы ни случилось, необходимо держать себя в руках и не отчаиваться. Какая ни есть, жизнь продолжается. Хотя теперь она кажется тебе лишь бестолковой и бессмысленной чередой существований. Ты не понимаешь, зачем все это. Не видишь в этом никакого смысла, ни начала, ни конца. Ты устал и хочешь одного, хоть какой-нибудь определенности. Теперь тебе надо научиться отделять красоту от безысходности, что ли.
— Красоту? Может оно и так, но пока ничто не дает мне повода для оптимизма. Ничто не дает надежды на определенность, на мою собственную жизнь. Какая уж тут красота.
Я откинулся на спинку кресла и попытался расслабиться, закрыв глаза. Так стало намного лучше. Только теперь я рисковал заснуть или как там это теперь называется.
— Все что вы говорите, это же самое сложное. Это было всегда самым сложным, – устало продолжал я, – я за всю свою жизнь не ответил по-настоящему ни на один подобный вопрос. А теперь вы требуете этого от меня прямо здесь и сейчас.
— Ну, во-первых, я ничего не требую. Все это в первую очередь нужно тебе самому. Я только хотел помочь. Вряд ли есть еще кто-то, кроме меня, кто был бы на это способен. Во-вторых, может именно здесь и именно теперь это будет проще, чем раньше. Ну и потом, основная мысль проста, все по-прежнему в твоих руках. Может возможностей и меньше чем раньше, но они по-прежнему есть. Как и выход из любой ситуации.
— Намекаете на самоубийство? Как вы можете, вы же доктор?
— Ну почему сразу на самоубийство, есть и другие варианты. Хотя и смерть как выход отрицать было бы глупо. Смерть в итоге и есть всего лишь выход.
— Да, в моей ситуации привередничать не приходиться, – тут и я в первый раз улыбнулся, – и все-таки, расскажите, как вы здесь оказались? Как у вас это получается?
— Да я здесь и не оказывался. Просто я, как бы поточнее это сказать, путешествую во сне. Достаточно иногда осознавать саму эту возможность, и разум в освобожденном состоянии, когда тело спит, сам осуществляет любые перемещения. С тобой примерно то же самое, наверно, только вот с разумом беда.
— Но это ведь только ваши догадки и представления, как вы сами сказали. Ведь все может быть и совсем по-другому? Иначе это было бы слишком просто.
— А к чему тут что-то усложнять? Действительность это сделает за нас. Да, конечно, может я и не прав, кто знает. Но при всем том я здесь по своей воле, а ты нет.
— Да откуда я могу это знать? Ведь может мне все это только снится. Вы сами сказали, что вы и теперь спите, разве нет? И как я могу знать по чьей именно воле вы здесь.
— Ну, тут надо отличать одно от другого. Мой разум и есть я. Тело спит, а разум нет. Я хотел встретиться с тобой, и вот я здесь. Мы же не будем погружаться в философские дебри на тему отождествления реальности с действительным миром или со своим сознанием. Все это пустая трата времени, поверь мне. Важно другое, сможешь ли ты разобраться в своей голове, определиться с самим собой. В любом случае это не будет лишним. Ведь надо с чего-то начинать. Ведь даже то, что ты теперь здесь, происходит от тебя самого. Может даже подсознательно, но ты попал сюда не просто так. Может, ты здесь именно для того, чтобы разобраться во всем?
— Ну, это совсем невероятно. У меня никогда не было подобных фантазий, уйти в другую реальность, чтобы оттуда взглянуть на себя со стороны. Хотя идея конечно интересная.
— Не все идеи так уж витают на поверхности твоего разума. Некоторые затеряны в тебе или же только зреют в глубинах твоего подсознания, и ты о них даже не догадываешься.
— Может и так, но чтобы осуществить подобный переход даже во сне, нужна, я думаю, изрядная концентрация на подобной идее. Вера во все это. Уж не знаю, что еще.
— Это могло произойти моментально во сне, без собственно твоего непосредственного участия. Или в результате какого-либо душевного заболевания, например.
— А вот теперь я вам вполне даже верю, доктор. Этот вариант мне теперь ближе всего.
— Ага. А главное никакой ответственности.
— Это перед кем еще?
— Да в первую очередь перед самим собой.
Беседа становилась забавной. Когда я закрывал глаза, мне казалось, что я разговариваю сам с собой. Я снова открыл глаза и уставился на доктора. Он меж тем сидел на диване уже с какой-то книженцией в руках и так, в полглаза, ее просматривал.
— Скажите, а что вы сами подразумеваете под этим — разобраться в себе?
— То что я подразумевая, есть часть меня самого. Разговор идет о тебе. Не ты ли сам изрядную часть своей жизни занимался этим в своих блужданиях и поисках? Тебе ли не знать?
— Ну допустим. Но все это лишь жалкие попытки, не более того. Мне кажется, я всегда чего-то не понимал, чего-то самого главного. Не понимал всю свою жизнь и так до сих пор и не понял, какой-то особенной необходимости, причинно-следственной связи.
— Ты веришь в Бога?
— Почему вы об этом спросили?
— Ты сам заговорил об особенной необходимости. Кроме того в любом случае мы пришли бы именно к этому.
— Не знаю. Я вообще не люблю говорить на эту тему. Я не совсем уверен. Словами сложно объяснить такое. Я думаю все же да. Но дело не в религии. Я верю не в какого-то конкретного бога, а в Бога вообще, в некий иррациональный и одухотворенный мир, где все есть Бог. Но с одной стороны Бог, а с другой тот самый абсурд. Хотя и абсурд это Бог. Это необъяснимо и потому исключает какое-либо объяснение. Величайшая в мире неопределенность. Если подумать, то Бога просто не может ни быть. Но это скорее оправдание, чем ответ. Попытка этого ответа избежать.
— Интересные, интерпретации. В любом случае разбираться теперь тебе и только тебе.
— Спасибо за помощь!
— Не иронизируй. Я на самом деле сделал все что мог, показал тебе одну из дорог, все остальное уже за тобой. Я всего лишь должен был с тобой поговорить, поддержать. Возможно мне это было нужно не менее чем тебе.
— Да я и не иронизирую. Я на самом деле вам благодарен. Мы теперь просто поговорили, а я уже успокоился. Это для меня уже очень много.
— Ведь мы, может быть, и не увидимся больше. Это не так просто, искать кого-то неизвестно где, притом, что все это происходит в чьем-то там сне. Понимаешь?
— Мне кажется да. В любом случае спасибо. Скажите мне только, а ведь вы уже являлись ко мне во сне, еще до того как мы собственно встретились?
— Вполне может быть. Я всегда знал, что подобная способность не исключительна и не ограничивается только мною, потому и не слишком удивился, встретившись с тобой.
Я снова закрыл глаза и сидел теперь в полном и приятном расслаблении. В каком-то таком изнеможении, слушая тишину этой комнаты. Мне даже начало казаться, что все встает на свои места. Все становиться таким, приблизительно понятным, что ли.
— А как вы думаете, у меня еще есть шанс выбраться в какое-то реальное пространство насовсем? Вернуться в него навсегда?
— А ты этого точно хотел бы? Я не знаю. Просто не знаю и все, – он опять встал и снова подошел к окну, – я думаю, что возможно, так или иначе, почти все. Но и обнадеживать зря не хочу.
Я прекрасно слышал, как он пересек комнату, хотя ступал он фактически бесшумно. Я даже слышал, как он смотрит в окно.
— Что ж, поживем, увидим, – еле слышно проговорил я, не открывая глаз.
Он еще что-то мне сказал, но я его уже почти не слышал.

***

Зазвонил будильник и сквозь пелену своих бесконечных, вложенных друг в друга снов я сразу же его услышал. Сначала слабо, а потом все явственнее, все сильнее. Такой знакомый повторяющийся звук, такой теперь родной.
Я не слышал этого звука тысячу лет. Вот то, что разбудит меня, наконец, навсегда. Вот то, что выведет меня из этого лабиринта подставных реальностей и сновидений. И я уже готов воспользоваться этим выходом, я так долго его ждал, искал его, шел к нему.
И вот опять, словно изображение на фотобумаге, проявляется мир. Вот он уже заполняет собой исключительно все пространство. Настоящий мир, твердолобый неизменный мой мир, тот самый, существующий в независимости от наших о нем представлений, существующий вне наших снов о нем. Мир, в котором родился не один я, но все и вся, что окружало и будет окружать меня дальше. Мир, в котором жили и живут какие-то знакомые и родные мне люди, просто люди, совершенно мне не знакомые и те, о ком я и не узнаю никогда.
Как дорог мне стал теперь этот мир, со всеми его вопиющими недостатками и вечно потерянными возможностями, с его лунной тенью и солнечным светом.
И теперь я вижу только то, что действительно есть, а не кажется мне и не снится. Никто не шепчет мне на ухо, кем я стал теперь, никто не рассказывает мне, чем я жил прежде. Фантастическое ощущение истинной свободы переполнило меня вдруг.
Но только вот эта комната мне почему-то как будто совершенно неизвестна. Другие обои, высокий потолок, другая мебель и вообще как-то подозрительно чисто. И вещи, лежащие в непривычном для меня порядке, не совсем мои. Не совсем, потому, что что-то в них мне все же кажется знакомым. Какие-то очертания, грани чего-то давно уже забытого и занесенного пылью уже других забытых воспоминаний.
Я встаю с пастели, намереваясь подойти к окну. Но и во всем поведении моего тела мне чувствуется что-то чужое и непривычное. Руки? Они будто бы не мои. Уж больное тонкие и нежные какие-то. Да и ноги не мои. Они совершенно точно женские. И одежда. Грудь!
Ошеломленный, не зная, что и думать, я оглядываюсь в поисках зеркала. Ведь должно же быть зеркало! В подобной-то девичьей комнате.
Оно и в правду было, огромное у самой стены. И как я его не заметил сразу?
С опаской подхожу, до последнего стараясь не смотреть на лицо.
И я вижу там девушку, ну или женщину. Не знаю теперь, что и сказать, как сказать, да и стоит ли говорить. Довольно стройная. По крайней мере, не толстая и даже не полная. Так, нормальная. Ноги красивые и совершенно не кривые. И теперь это для меня необъяснимо важно.
Откровенно женские трусы. Вполне, впрочем, объяснимый теперь факт. Футболка, а под ней совершенно явно выраженная грудь. Настолько явно, что и смотреть не обязательно. Но я все же посмотрел. Или уже — посмотрела?
Слава богу, мое новое лицо мне нравится. Оно напоминает мне одновременно лицо Эн и мое собственное лицо из той моей прошлой жизни. По крайней мере, оно не кажется мне чужим. Вполне приятное, даже симпатичное лицо, не смотря даже на обалдевшее его выражение и заспанные еще глаза.
При всем том я уверен, что я вернулся туда, откуда я ушел. Я именно и окончательно вернулся. Но словно вернулся или не совсем туда, или уже настолько забыл свое собственное прошлое, что воспоминания о нем заменились чьей-то чужой жизнью.
Но теперь у меня будет достаточно времени, чтобы разобраться. Теперь я уже готов почти ко всему. Главное, чтобы я был именно на своем месте, чтобы жил только своей жизнью, не подменяя ее больше ничем фантомным. Хватит с меня чужих снов и собственного бреда. И я готов поверить, что это мой дом, вспомнить себя заново и жить дальше. И это теперь для меня самое важное.
И свет за окном, сквозь занавески, дневной свет. Обычный свет обычного дня. Что может быть дороже того самого, обычного. Настолько обычного, что уже и не верится в, приснившийся было сон, в сам факт моего оттуда возвращения.
И вот я подхожу к окну и не спеша отодвигаю занавеску.

***

День был такой, что даже смотреть в окно не хотелось. Но все же это был день, просто осенний день, такой до боли знакомый. Ну и дождь лил, как водится.
И это был не восхитительный летний ливень, не весенняя гроза, не теплый еще осенний грибной дождик. Это был очень холодный и сильный дождь, дождь на грани между осенью и зимой, бесконечный и беспристрастный, как нечто совершенно чуждое всему живому и теплому, со шквалистым ветром, да так будто пощечина всему неразумному человечеству.
И теперь перед ним будто сама жизнь замирает. Замирает, чтобы возродиться чуть позже. До следующей весны.

 

Николай СЛЕСАРЬ