Рейтинг@Mail.ru
 
 

СОЮЗ РЫЖИХ

музыкальный коллектив и что то еще..
* * *

ортодоксальная сказка

I

Середина лета. Что еще сказать? Больше и сказать особенно нечего. Это в том смысле, если бы довелось кому-то спросить. А так, я ощущал лишь одно, что в голове наконец-то воцарилась долгожданная пустота. Ни единой мыслишки, даже самой завалящей. Внутри меня царил стопроцентный покой, который здорово гармонировал с окружающей меня природой.
Стояло такое особенно знойное и по раннему времени еще влажное утро. И именно таким оно казалось мне теперь необъяснимо многообещающим. Видимо именно этим утром специальные космические лучи как-то по-особенному бомбардировали собой по-утреннему заспанную еще землю. И казалось, что что-то такое непременно случиться. То ли чудо, то ли нечаянная какая-нибудь встреча, но непременно приятная. И это предвкушение неизвестно чего и эта пустота внутри, которая далась мне ох как не просто, придавали всему вокруг особенный оттенок.
Я здорово устал от вечно вчерашнего, рационально будничного, от всего того, что было со мной раньше. От всех этих поступков и мыслей. От поступков лишенных мыслей и от мыслей лишенных поступков.
Впрочем, теперь это всего лишь неприятные воспоминания. Не более того. Теперь все будет только сейчас, и ни прошлого, ни будущего не существует.
Лишившись сна необыкновенно рано, захватив первый попавшийся у крыльца велосипед и оседлав его, я ринулся в самую гущу леса, куда-то туда вниз, к реке, в самый еще туман, простирающийся вдоль берегов уже жалкими клочьями, но местами еще такой притягательно непроницаемый. И от этой поездки заранее веяло чем-то таким почти мистическим.
Солнце только-только поднялось над горизонтом, и косые лучи его терялись меж деревьев, а дальше простирались совершенные еще сумерки. Времени было что-то около пяти утра, и весь мир состоял лишь из ослепительно яркого света и чернильно-черных теней.
— Ехал Грека через реку, — распевал я во все горло, перелетая на своем железном коне через очередную канаву.
Эти канавы будто специально кто-то выкопал поперек всего берега, чтобы никто не вздумал кататься здесь на велосипедах.
Я удачно миновал уже три таких препятствия, предварительно разгоняясь перед каждым из них, но затем что-то пошло не так. То ли скорость все же оказалась недостаточной, то ли я не оценил размеры канавы, и, зацепившись передним колесом за могучий корень, торчащий из земли, я со всего маху кувырком полетел в колючие и жесткие кусты, пронзая их с хрустом и треском. Велосипед при этом жалобно звякнул где-то в стороне, а перед глазами все молниеносно закрутилось.
— .. Видит Грека в реке рак, — пронеслось напоследок где-то на грани сознания вместе со снопом разноцветных искр всех мастей и оттенков.
В следующий момент мне показалось даже, что я лишился сознания, до того сильно я ударился головой. И, скорее всего, так оно и было. Ибо в этом кустарнике время шло, словно совершенно иначе. А может его тут и вообще не было. Ни к чему оно было здесь. И тот факт, был я в сознании или же нет, здесь, в этих кустах не имел ровно никакого значения. Понятно было только то, что велосипедная прогулка моя довольно скоропостижно завершилась.
Зато голова моя пока еще работала вполне сносно, что не могло не радовать. Значит, мозг еще цел, каким бы он там не был.
Несколько успокоившись в этой связи, я сделал робкую попытку выбраться наружу. Навстречу новому дню, завтраку и этим своим особенным ожиданиям неизвестно чего.

II

Этим летом я отдыхал в специализированном санатории. Для скорейшей психологической и социальной адаптации после пройденного специального же лечения.
Впрочем, контингент этого заведения нисколько не отличался от контингента других санаториев или домов отдыха. Те же измученные, даже скорее изможденные, редкие мужчины. Те же беззаботные пенсионеры, облепившие все окрестные скамеечки. Те же веселые пожилые тетки неопределенного возраста и полное отсутствие детей.
Все, как и везде. Вне работы, вне привычного календарного круга, люди, наконец, расслабляются и каждый по своему растворяются в окружающей среде. Благо вокруг преобладала естественная природа, люди в большей степени растворялись именно в ней. Так что обстановка складывалась вполне умиротворенная, и предположить, что все эти люди бывшие алкоголики или какие-нибудь там наркоманы было бы даже странно.
Однако, судя по себе, я знал, что внешность вообще крайне обманчива, и относительно людей ни в чем нельзя быть абсолютно уверенным, и что в тихом омуте.. Ну и так далее.
Санаторий располагался на высоком берегу очередной древнерусской реки, петлявшей, как это было видно отсюда сверху, от горизонта к горизонту, слева направо, теряясь постепенно где-то там, меж зеленых холмов. В общем, вид из санатория открывался значительный.
Поблизости от санатория располагался столь же древний очередной уездный городишко, явно хранивший в своем облике следы татаро-монгольского нашествия.
Следы эти, впрочем, здорово терялись среди выставленных на всеобщее обозрение панельных пятиэтажек, да пары новомодных построек из стекла и металла. Да и вообще городок этот на город не тянул никак. И очертания не те, и доминант никаких, а главное, полное отсутствие железнодорожного сообщения и транспорта как такового. Это само по себе любой город превращает в деревню, ну или, на худой конец, в поселок городского типа.
Да и ничего, кроме наполовину уже развалившегося монастыря, таинственного предприятия и здания администрации, здесь больше и не было. Городка даже никак не хватало на противоположный берег реки. Тот так и стоял сплошь покрытый девственным лесом, и попасть туда можно было разве что на лодке.
Соответственно и жизнь в городке текла настолько вялая, что будто и не текла вовсе. День ото дня можно было наблюдать одну и ту же картину. Вон старушки в линялых шерстяных кофтах ковыряются в огородах. Старички на скамейках покуривают, неодобрительно поглядывая в сторону шляющейся без дела немногочисленной молодежи. Тетки, сосредоточенные возле овощного ларька с одной стороны города и периодически заныривающие в единственный гастроном с другой его стороны. Дети на велосипедах, гоняющие во дворах тех самых пятиэтажек. Музыка из открытого настежь окна, издаваемая осипшим радиоприемником на полную катушку и превращающаяся в отдалении в неясный шум скорее уже потустороннего эфира. Пьяные мужички на берегу, пара рыбаков вдоль берега и еще непременно кто-нибудь на лодке. Пустынная пристань и колыхающееся на ветру разноцветное белье.
Правда сам санаторий оказался вполне приличный, уютный и в меру отчужденный. Он занимал чью-то там древнюю тоже усадьбу на довольно внушительной собственной территории вдоль реки, превращенной теперь в полузапущенный парк. Городок отсюда и видно почти не было.
В санатории этом было все, что должно быть в подобном заведении. Дорожки для прогулок с массой укромных и живописных мест для уединения, безалкогольное кафе возле столовой, кинозал под открытым небом, дикий пляж и разнообразные экскурсии на любой вкус. Плюс ко всему достаточно необязательная дисциплина и вполне ненавязчивые процедуры. А среди обыкновенного персонала безусловно выделялись лишь два персонажа, таинственный всезнающий сторож Аристарх и неунывающий облезлый кот Крысин, обитающий в его сторожке.
Прозвище это кота или фамилия я так и не понял, ибо ударение разные люди ставили и так и сяк, но кот ничего, не отзывался по любому, но однозначно реагировал. Ибо был он, не смотря на солидный возраст и облезлую шерсть, обаятельным и неизменно получал пожертвования, кои столь же неизменно благосклонно принимал.
Сторож любил поговорить о своем, да и выпить тоже. Потому у него всегда была заначка, ибо купить чего-нибудь поблизости было бы негде. Разговаривать просто так о погоде он не умел, и старательно наводил тень на плетень, со значительным видом рассказывая местные байки и небылицы, выдавая их за истории, имевшие место быть в действительности.
Он знал все про местные достопримечательности, предсказывал погоду на два дня вперед и никогда не задавал никаких посторонних вопросов, делая вид, что и так абсолютно все знает.
Не смотря на то, что был он аборигеном, цвет его лица и разрез глаз больше напоминали монголоидные. Да и бородка его росла на азиатский манер и косица, болтающаяся за плечами. Он заплетал ее аккуратно каждое утро.
В общем, и не скажешь, что местный. Разве говор его был безупречный. По крайней мере, никакого акцента и рядом не лежало. Да и в церковь Аристарх ходил исправно, чуть не каждый день. Так что и по вероисповеданию он ничем не отличался от местных жителей. Да и имя уж совсем не азиатское. Аристарх.
И все равно, вид он имел абсолютно не традиционный. Скорее интернациональный.
Я наткнулся на него в первый же день моего тут пребывания, прогуливаясь после обеда в дали ото всех.
Постоянное скопление большого количества, пусть даже социально подавленных, а потому и не опасных, людей мне очень быстро становилось в тягость. И хоть постояльцев было здесь, в общем, немного, я старательно их избегал, исчезая куда-либо сразу после общей трапезы или иного какого-нибудь обязательного общественного мероприятия.
Тут я и сошелся с Аристархом. Сначала по единодушному стремлению к уединению, а потом и по идейным соображениям и не только по ним.
В первую же встречу, тот поведал мне историю, о появлении еще в средние века в этом городке святого, превратившего до этого полудикое прозябание тогдашнего народца, в осмысленное и созидающее русло праведной жизни.

III

Звали того святого Пантелеймоном. Вернее тогда его еще не распознали как святого, но уже тогда манерами своими и привычками он сильно отличался от остальных своих соплеменников.
В его левом ухе жила крохотная птичка, с самого его рождения. Птичка эта знала множество иностранных языков и потихоньку переводила, если случалось встретиться с иноземцем. Кроме того иногда разъясняла и на родном языке, если мысль произнесенная кем-либо попадалась сложная или же если просто не поспевал Пантелеймон за чужой речью. Потому, хоть в голове его и было пусто, все считали его человеком просвещенным и полезным обществу. Кроме того жил Пантелеймон отдельно от прочих на невысоком холме в стеклянном домике, что многие считали явлением определенно неординарным и значительным.
Аристарх на этом месте специально остановился и шепотом поведал мне, что и холм тот и остатки стеклянного домика до сих пор существуют, и что я могу собственными глазами убедиться в том, что все, что он говорит, есть чистая правда.
Ко всему прочему, птичка эта в ухе Пантелеймона обладала даром слышать не только то, что говорят, а иногда и то, что думают на самом деле. И когда деревню вздумали было обчистить лихие люди, выдающие себя, то ли за купцов иноземных, то ли за миссионеров, Пантелеймон с помощью птахи своей разгадал их злостный заговор, и, сплотившись воедино, жители деревни воров этих поймали. В следующий раз мудрая птица Пантелеймона разглядела в полуживом бродяге лишившемся дара речи и явившемся на четвереньках из леса, знатного вельможу из столицы, в результате чего их деревня получила небывалые инвестиции, всесторонне обогатилась и отстроилась.
Был построен большой каменный монастырь и церковь. Появились пристань и всамделишный гостиный двор. Вокруг как грибы после дождя появились и каменные дома. Сначала один купец построил себе особняк, потом другой. Так что деревня вдруг незаметно для всех сделалась городом. Тогда, правда, мимо и тракт древний мимо проходил, торговые пути пересекались.
Да только сам Пантелеймон потом куда-то исчез. Куда исчез — неизвестно, но еще долго его стеклянный домик стоял никем не тронутый и всячески почитаемый местными жителями, как место святое. А в честь самого Пантелеймона в церкви проводились пышные служения, и имя его постепенно приобрело оттенок священный и даже скорее нарицательный.
Еще долго ходили слухи, что, мол, видели его и там и сям, и вверх и вниз по реке, и в заброшенном домике лесника, что в пятидесяти верстах вглубь леса, и в столице, и за границей даже. Словом характер Пантелеймон приобрел повсеместный и многогранный. Он был одновременно везде и нигде, и подлинной его судьбы никто не знал.
А уж где нет знания, разрастается легенда, обрастающая, чем дальше, тем более небывалыми подробностями. Так что и не скажешь, что было, а чего не было. Любому историческому герою лучшего и пожелать нельзя. И если и был этот Пантелеймон до конца вершителем собственной судьбы своей, и если сам бы пожелал скрыться, то лучшего и не придумал бы никто.
Как бы там ни было, церковь до сих пор его именем названа. И еще долго потом здешний народ его чрезвычайно почитал и верил в его специальное предназначение. Практически до тех самых пор, пока не утратил какую-либо веру вообще. Домик, может быть, так и остался бы стоять, но был разрушен во время войны полураздетыми матросами, кои его попросту в вечерних сумерках не заметили, настолько были увлечены преследованием местных девок по пьяному делу.
Но и до сих пор холм является местом определенно положительным и выдающимся, а имя Пантелеймона без особой нужды всуе не поминается.
Не смотря на то, что Аристарх рассказывал обо всем этом проникновенно и убежденно, я решил убедиться в правдивости его слов собственными глазами.
И правда, оказался такой холм. Я как спросил у первой же бабки, так та сразу показала направление и почему-то перекрестилась. И долго потом все мне вослед смотрела. Только я оглянусь, так она непременно на меня смотрит, да еще так подозрительно.
Холм оказался холмом достаточно выраженным. И место для дома там было вполне достаточно. И вид красивый, река и город слева как на ладони. И даже фундамент вроде как местами просматривался. Отдельные покрытые мхом камни, уложенные более-менее правильным прямоугольником. Но заросло все уже так, что не зная и разглядишь с трудом. Что до останков стеклянного домика, сказать что-либо было трудно. Стекла и правда попадались, но в основном бутылочные зеленые. Целые бутылки тоже попадались, а вот такие осколки, чтобы от стеклянного дома, я не нашел.
Так что дом вполне возможно когда-то и был, но вот стеклянным или обычным деревянным или там каменным, понять было уже невозможно. Разве только раскопки произвести. Но я предпочел Аристарху просто поверить. Мне вообще теперь хотелось верить в иррациональное. Да и сама история мне понравилась, было в ней что-то вполне концептуальное и одновременно сакраментальное, даже метафизическое. Даже было бы жаль разочаровываться. Да и вряд ли раскопки могли настолько прояснить ситуацию. Все-таки несколько сотен лет прошло, да и материал такой ненадежный, в смысле давности лет.

IV

Когда я выполз из кустов и пошатываясь встал, велосипеда нигде видно не было. Солнце меж тем висело там же, что и до моего падения. Значит если я и терял сознание, то ненадолго. Если конечно сегодня еще сегодня, а не завтра, например.
Но сегодня было именно сегодня. Пролежав сутки в кустах, я чувствовал бы себя однозначно иначе. А так чувство голода было тем же, мне было не жарко, но и не холодно, разве болело все тело, но это скорее от неудачного падения, чем от долгого лежания на голой земле.
Разобравшись со временем, я стал тщательно искать велосипед. Он не мог исчезнуть бесследно или улететь в никуда, но он исчез.
По моим расчетам, даже в результате столкновения на максимальной скорости, которой я определенно не достигал, его могло отбросить метров на пять, ну на десять, но и в радиусе двадцати метров велосипеда не наблюдалось.
В отчаянии я присел на толстый поваленный ствол столетней сосны. Одно очевидно не сходилось с другим, и это меня несколько выбивало из колеи. Хоть и вопрос был шуточный. Велосипед всего-навсего. Правда, казенный.
Так ничего и не придумав, и даже утомившись от этих дурацких вопросов, я, наконец, отправился в обратный путь. Шут с ним с велосипедом. В конце концов, много чего появляется и исчезает просто так. Законы физики это для школьников. Нет никакого закона сохранения энергии, как и нет никаких причинно следственных связей. Вернее закон есть, но он далеко не всегда выполняется, а причинно следственные связи вовсе не такие, какие представляются нам. Но и это не так уж важно.
Я здорово испачкался и разодрал рубашку, так что до завтрака следовало бы заглянуть к себе в номер, переодеться и умыться. Сколько теперь было времени, я не знал, но вряд ли больше шести. Где-нибудь через час я наверняка доберусь в санаторий, а там еще останется целый час до завтрака.
Завтрак в санатории происходил до неприличия рано, аж в восемь часов утра. Это чтобы не слишком расслаблялись и не шлялись по ночам куда не следует. По крайней мере, я так решил про себя. Однако у меня на третий же день неожиданно пошел обратный процесс, и я стал вставать еще раньше, чем нужно. Что видимо являлось последствиями перенесенных стрессов и общей токсикации организма. Но по утрам бродить не возбранялось, если конечно дело не кончалось утерянными велосипедами.
При мысли о велосипеде мне снова стало не по себе. Предстоял неприятный разговор с директором или завхозом, а то и с тем и с другим. Еще подумают, что украл и продал, а потом еще и пропил. Не очень-то убедителен будет мой рассказ. Так может лучше и не говорить ничего? Кто там в начале пятого видел как я уезжаю на велосипеде?
Когда я подходил к санаторию, никого из постояльцев видно не было. Наверно большинство еще спали, или только что встали. А столовая находилась вообще в другом здании.
Проскользнув незамеченным внутрь, я быстро и тихо пересек пустынный холл и взбежал по скрипучей лестнице на второй этаж, а там, пробежав легкой рысцой в конец коридора, юркнул в свой номер. Как мне повезло в этом смысле, что я жил один. Правда комнатка была совсем крохотная, но зато угловая, с окнами сразу на две стороны и очень уютная. Кроме кровати здесь стояла только тумбочка, маленький журнальный столик и единственный стул. Все мои вещи лежали в сумке под кроватью. Да я особо ни в чем и не нуждался.
Быстро скинув с себя грязную одежду, я кое-как очистил брюки, натянул футболку и отправился в ванную. Потом уже более менее чистый с журналом под мышкой я спустился в холл с намерением оставшееся до завтрака время провести там у всех на виду в мягком кресле за непринужденным чтением.
Но тут сквозь стеклянные двери, ведущие на крыльцо, я увидал одного неприятного постояльца, разъезжавшего на велосипеде перед самым крыльцом и взад и вперед. У велосипеда была явственно погнута передняя вилка, и само переднее колесо потеряло свою безупречную круглую форму, из-за чего велосипед, а заодно и ездок, непроизвольно и странно подскакивали. Этот тип сразу вызвал у меня массу неприятных эмоций и своим видом, и своими манерами. А тут еще и велосипед. Мой велосипед!
Стащить велосипед у человека беспомощно лежащего в кустах и не осведомиться у него, хотя бы жив ли он? Да и потом, как он там оказался в такой ранний час?
Я с ненавистью посмотрел через стеклянные двери на этого субъекта, которого я даже не знал, как зовут, и с досадой заметил, что тот меня видит и даже специально ловит мой взгляд, злорадно при этом ухмыляясь и всячески скалясь, будто наслаждаясь этим моим недоумением и нанесенной мне обидой.
Тогда я демонстративно отвернулся и сел спиной к крыльцу. Что мне еще оставалось делать? Но настроение мое было испорчено окончательно.

V

К людям я вообще относился настороженно. В основном я видел в них лишь непременный источник пустой суеты. Не то чтобы я был мизантропом, но и друзей у меня в последнее время особо не было. Формальных знакомств же я сроду ни с кем не водил. Будучи большим специалистом в своей области, я в основном почивал на лаврах и пользовался безграничным доверием начальства. Этого мне было более чем достаточно, и более ни с кем на своей работе я принципиально не общался. Ну и пил со скуки здорово.
Старые мои друзья давным-давно разъехались, переженились, и им стало не до меня, и у меня внешних интересов в жизни особенно не осталось. Лишь бы меня никто не трогал, не мешал работать и не отвлекал понапрасну.
Работа сама по себе у меня была интересная и при хорошем раскладе занимала меня с головой. А потом, выбравшись из под очередного проекта опустошенным и обессиленным, хотелось лишь поскорее чего-нибудь выпить да и завалиться спать перед теликом. Переполненная моя голова все равно не вместила бы в себя ничего больше.
Такова была моя повседневность. За постоянной сменой времен года, совершенно мною зачастую неразличимых, проходил год за годом, не привнося ничего нового, но и ничего, будто бы, не забирая. Единственные мои перемещения из дома на работу и обратно в грохочущем и темном метро, пролетали мимо меня как во сне. И так, казалось, могло продолжаться бесконечно долго, если бы я не стал натурально спиваться.
С приобретением профессиональных практических навыков работа все меньше погружала меня в себя, свободного времени было все больше, а новых дел не возникало никаких. Дистанция между мной и остальными людьми, окружающими меня, росла катастрофическими темпами, и мне не оставалось ничего другого, как заполнять этот вакуум, образующийся вокруг меня, все возрастающими порциями алкоголя. Я становился алкоголиком.
Дело дошло до того, что я пил уже, фактически, не переставая и до работы, и на работе, и после работы, лишь ненадолго выбираясь на сушу каким-нибудь пронзительным солнечным днем. После чего, ослепленный безответным и отстраненным этим светом, наедине с самим собой и с пустотой внутри себя, я испуганно озирался и тут же бежал в гастроном за новой порцией какого-нибудь портвейна.
Так что когда дело дошло до белой горячки, и я в отчаянии разгромил свой собственный кабинет на работе, начальство приняло волевое решение направить меня на принудительное лечение.
Я смотрел на это дело с известной долей скепса, но, в общем, мне было настолько все равно, что я решил поддаться, а заодно и сменить обстановку. Я довольно удачно сделал вид, что кодирование удалось, и даже временно решил перестать пить. Настолько сильная меня тогда охватила апатия.
В санатории мне неожиданно все показалось настолько забавным, настолько по-другому текла здесь жизнь, что я временно этой новой жизнью увлекся. Но мои отношения с людьми не изменились абсолютно. Я по-прежнему их игнорировал во избежание отрицательных инсинуаций и всячески старался никого вокруг себя не замечать. Исключениями становились только особенные люди типа нашего сторожа или такие же сумасшедшие как он. С не сумасшедшими мне было просто-напросто не интересно. Потому этот субъект и вызвал во мне столь негативную реакцию. Если он и вел себя странно, то сумасшедшим, в хорошем смысле этого слова, он уж точно не был. А был он скорее типичным мудаком, коих в каждом коллективе пруд пруди. Не исключено, что такая реакция последовала бы в отношении любого обитателя данного санатория, если бы тот попытался наладить со мной контакт подобного рода. Ведь эта моя отчужденность была теперь едва ли не единственной моей ценностью, моим существом.
Другое дело Аристарх, который проник в мою жизнь настолько деликатно и вместе с тем уверенно, что я и не заметил как оказался окутанным его этой мистической аурой. Я в первый раз за все последние годы моей жизни радовался знакомству с кем-то и даже в каком-то смысле нуждался в нем.
Я нуждался в ком-то! Он словно открывал мне глаза на какую-то потустороннюю значимость окружающих меня одних и тех же вещей, предавая всем этим скучным делам вокруг неведомое мне раньше значение. Я еще плохо понимал, что к чему, почему все так, а не иначе, двигался, не разбирая дороги, в какую-то там новую для себя сторону, но уже, будто, не мог остановиться.
Все-таки потребность в общении есть в каждом из нас, но до какой-то поры она, эта потребность, дремала во мне, попросту не находя никакого выхода в том многообразии неподходящих вариантов, что я наблюдал вокруг себя каждый божий день. Здесь же, в этом медвежьем углу, на краю земли, я словно бы увидел еще одну дверь. Ту, которую до сих пор не видел еще ни разу. В этом мне виделось что-то особенно важное, какое-то новое откровение, что ли.
Так или иначе, моя жизнь помимо моей воли приобретала для меня новый смысл. Словно я столкнулся с ключевой тайной бытия, ни больше, ни меньше. Словно еще немного, и эти ключи окажутся в моих руках. И эта дверь, непонятно еще какая и где, распахнется передо мной и я, наконец, узнаю, ради чего все это было и зачем.

VI

Как-то встретились мы с Аристархом в бывшем курятнике. Не то чтобы специально. Просто неожиданно налетел сильнейший ветер вместе с ливнем и пришлось спасаться в ближайшем же укрытии, коим и оказалось это полуразрушенное строение, но, тем не менее, с целой еще и довольно обширной крышей.
Дело было после обеда. Весь день что-то такое собиралось, и в небе, и в воздухе. Хмурились темные тучи, стояла неподвижная духота. И тогда, когда все уже махнули рукой и разбрелись по парку, по своим персональным местам, тут оно и началось. Сверкало по всему небу будто это праздничный фейерверк где-нибудь в Праге, а грохотало так, что лопались перепонки. Ну и потекло соответственно.
Но эта наша встреча была Аристархом словно специально заранее подготовлена. Ибо он сразу уселся напротив, такой весь значительный, испещренный продольными полосками дневного света, прорывающимися сквозь обширные щели меж полусгнивших уже досок, вытащил фиолетовую бутыль с остатками сургуча на горлышке, наполнил стаканы, выставленные им на перевернутый деревянный же ящик, и без предупреждения начал рассказывать.
Речь шла о председателе колхоза. Вернее о бывшем председателе нынешнего бывшего колхоза. Тот, по словам Аристарха, был изначально чуть ли не королевских кровей, но при всем том и обладателем весьма даже таинственной репутации.
Жил был человек по имени Иннокентий Пасечник. Пасечник это конечно же не род занятий, а самая что ни на есть фамилия.
Причем изначально фамилия его была совершенно иная, да в тяжкие годы гражданской войны фамилию свою он решительно изменил. Во избежание провокаций.
Дело в том, что его семья была родом из Австрии. А в Австрии каждый третий встречный непременно из королевской какой-нибудь семьи. Ну вот и он тоже из тех оказался. Вернее не он сам, а еще дед его. Увязался этот его дед за любовницей в Сибирь, да так, что и сама эта любовница была не в курсе. Любовница махнула за Урал, к жениху своему, в самую глушь. Ну а этот дед не доехал, поотстал, заблудился, заболел, отчаялся, отказался, да и осел в здешних местах. Ну а председатель нынешний бывший стало быть и есть его непосредственный персональный родственник.
До сих пор жив. Правда, лет ему уже за девяносто. Не слышит и не видит почти ничего, но аппетит имеет здоровенный и ходит еще, будь здоров. Изба его с самого края бывшего колхозного поля, что на самой дальней оконечности городка. От поля давно один пустырь остался, бурьяном порос, ни пройти, ни проехать. Само административное колхозное здание уже давно приказало долго жить, частично погорело, частично растащили, да и от ветхости само поотвалилось. Так что кроме заросшего поля ничего о том колхозе и напоминало. Но сам бывший председатель поселился именно по соседству. По старой памяти, должно быть.
Так вот еще тогда, когда колхоз вовсю функционировал, ну или будто бы функционировал, поползли об этом председателе дурные слухи. Причем, как поговаривают, не лишенные оснований.
Жизнь председатель вел уединенную. Водку не пил, с девками не гулял, что само по себе на фоне сельских страстей было более чем подозрительно. И если, к примеру, Пантелеймон был по натуре своей чудаком и простаком, председатель оставался натурой темной и нелюдимой. Питался он в основном подножным кормом, который сам для себя в лесу и добывал. Все грибы ел, да коренья. Ни рыбачил, ни охотился. А здешний люд напротив по лесам испокон веков не шлялся понапрасну, а все рыбой промышлял, да сельским хозяйством.
Стал он председателем совершенно случайно, когда во время войны всех позабирали на фронт и просто напросто никого более подходящего под рукой не оказалось. Но и оказавшись на столь почитаемой должности привычек своих не оставил и при первой же возможности скрывался в своей избе или же уходил куда-то в лес.
Правда по дому стала ходить у него в помощницах девица одна. И долго ходила. Поговаривали даже, что она от этого дела разродилась потомством. Но правда это или нет, теперь уже установить вряд ли удастся.
Чуть ли не сразу, оказавшись в должности председателя, он вздумал наладить промышленное производство грибных консервов и ягодного морса, что никакой радости у местных колхозников не вызвало. Но пришлось подчиниться, и практически сразу после войны блестящие металлические банки в скорости заполонили собой местные прилавки и склады, и покатились на пароходах и вверх и вниз по реке в соседние города и деревни.
Скотину же председатель не любил, и худо ей пришлось во времена его правления. Численность стада за первые десять лет сократилась чуть ли не в двое. Поля тоже пришли в упадок. Их вроде и засевали, да потом бросали практически на произвол судьбы. Особенно под конец лета, когда все как один бродили с корзинами по лесу, организовывали прием грибов и ягод у сознательных граждан, и занимались сутки на пролет их обработкой и изготовлением тех самых консервов.
Так бы и захудал колхоз совсем, кабы не вмешались областные власти. Вызвали они председателя на ковер и, видимо, здорово ему всыпали за потерю бдительности и не выполнение плана. За грибы, впрочем, хвалили. Уж больно хорошая закуска оказалась и хранилась годами. По грибам председатель, однако, был большим специалистом. Этого у него не отнять.
Но пришлось ему вносить коррективы в ведение хозяйства. Не впадая в ненужное отчаяние, он нашел себе заместителя, из тех старожилов, что еще до войны в колхозе работали и перепоручил ему и скот и пахоту, оставляя за собой право заниматься своими грибами. Так вроде и наладилась жизнь. До поры до времени.
Но случилось ему обнаружить далеко в лесу какие-то новые, никем ранее невиданные грибы будто бы фиолетового цвета, огромные и прекрасные. Столкнувшись с этим новым явлением, председатель стал сам не свой и принялся за тайные эксперименты с этими новоявленными грибами. Находку свою он от остальных скрыл, ибо знал, что придется обращаться к специалистам, устраивать проверки и лабораторные исследования. А грибы эти явились ему словно истинное чудо с небес, именно в них он теперь видел истинную цель всей своей жизни и разделить их с другими был пока не готов. Он решил провести все исследования сам, дабы не подпускать никого к подобной красоте, не передавать в чужие руки то, что было дано лишь ему непосредственно.
Тут-то и стали происходить странные вещи с председателем, кои подметили уже все. По ночам лик его принялся мерцать голубым светом, а от самого него исходил до того неизъяснимый и будоражащий запах, что никто не мог находиться в его непосредственной близости дольше минуты. Председатель же, пребывающий в странном и отсутствующем состоянии, от всего этого начал вести себя еще более странно. Не смотря на август месяц, он нацепил на себя толстую военную шинель и старый истрепанный треух и ходил в таком одеянии, будто на дворе зимняя стужа. Кроме того он перестал узнавать людей и только непрестанно и глубокомысленно улыбался чему-то и что-то непрестанно про себя бормотал.
Коллеги немедленно решили, что он, наконец, окончательно рехнулся. И с облегчением вызвали из областного центра специалиста, дабы зафиксировать недуг и по возможности скорее от него избавиться. Но не тут-то было.
Специалистом этим оказалась женщина средних лет, чуть только помладше председателя. И тот неожиданно для всех с этой самой дамой необъяснимо сошелся. Так, что через какое-то время их заметили уже вдвоем одинаково и призрачно мерцающих в ранних вечерних сумерках по дороге из леса. В область полетело положительное заключение о благонадежности председателя, а женщина с тех пор оформила перевод в местную больницу и поселилась с председателем в одном доме. Получилась семья. Недоброжелатели проглотили обиду, а к мерцанию и запаху все понемногу привыкли.
Еще через десять лет председатель уже сам сложил с себя полномочия по уходу на пенсию и с тех пор их с супругой перестали когда-либо видеть вообще. Да только спустя еще лет пять супруга его неожиданно скончалась от странной не виданной никем ранее болезни. Она была вся как есть изумительно фиолетового цвета. А выражение ее лица было настолько фантастически умиротворенным, что ни у кого и мысли не возникло о каком-то там злом намерении.
Останки ее, после не долгих и бесплодных разбирательств, предали земле. А председатель с тех пор отрешился от мира уже абсолютно, предпринимая день ото дня продолжительные вылазки в лес со своей огромной плетеной корзиной и суковатым посохом в руке. Дом его совершенно зарос могучим ельником, так что его и не видно стало. Так все и забыли о его существовании. Только когда наткнуться нечаянно в лесу, так и вспомнят ненадолго.

VII

История показалась мне поначалу мрачноватой, но под влиянием Аристархова напитка ближе к концу рассказа я воспринимал ее уже как просто странную и скорее забавную. Дождь давно закончился и сквозь щели в стене светило яркое вечернее солнце, еще более располосатив с ног до головы моего собеседника.
— Неужели он так и живет один, да еще в таком возрасте, и с ним совсем никто не общается? – спросил я, когда Аристарх закончил свой рассказ и снова потянулся за бутылью.
— Никто абсолютно. Не общается и, в общем, не общался никогда. Я думаю, что люди его просто боятся. Не в себе же человек. Всегда был не в себе. И тем более в таком возрасте. Не увидит и не услышит. Да и к чему? Все одно ничего интересного он уже не скажет. Его уже почти ничего с нашим миром не связывает, он давно одной ногой уже там.
— Там это где? – с интересом спросил я.
— Не там где мы, уж точно. Скорее в той самой долине трех рек. Летает там его дух бестелесный, мечется. И совсем улететь не может, да и в теле стариковском ему тесно.
— А где тогда находимся мы? Ты думаешь, мы все находимся в каком-то одном месте? И что еще за долина трех рек? Очередная легенда?
— Ну, по сравнению с ним, я думаю, мы все еще однозначно на этом свете. Он же изначально шел по какой-то избранной им самим дороге. Шел, шел и ушел навсегда. А здесь с нами осталась лишь его оболочка, изначально обреченная и ничего уже не значащая. А долина трех рек и на самом деле у нас существует, только с ней связано столько небылиц, что она давно уже превратилась в нечто нарицательное. Что-то типа дороги в никуда. Я помню, еще сказка такая была, про три реки. Китайская что ли. Так вот там по долине тоже текли три реки, первая называлась Вера, вторая Надежда, ну и Любовь, разумеется. Первая была чистая и быстрая, только никто до истоков ее дойти не мог, вторая была мутная и болотистая, порождающая лишь уныние, а до третьей кто дошел, уже больше не возвращался. И вроде как долина эта и есть смерть, а через нее текут как бы реки жизни. Ежели вера или надежда слабы, всю воду, какая только есть, песок в себя затянет, и линия жизни оборвется. Красиво китайцы сочинять умеют, простенько и со вкусом. Хотя может это и не китайцы, не помню.. И у нас такая же примерно история. Все самые страшные и загадочные вещи происходят непременно где-то там. Хорошо хоть те места достаточно далеко отсюда. Пешком так просто не дойдешь. Председатель-то наверняка где-то там свои грибы отыскал. Не иначе. Дорогу-то он свою выбрал, да зашел по ней явно куда-то не туда. Хотя может он только того и хотел..
Сказано было настолько много и столько всего разного, что я непроизвольно обо всем сразу и задумался. Особенно меня озадачила китайская сказка, коих я тоже много читал в детстве. Я сразу стал напряженно вспоминать, не читал ли я чего-то подобного, и мне сразу стало казаться, что непременно читал. Но больше никаких подробностей про ту сказку вспомнить я никак не мог. Но концепция эта однозначно запала мне в душу.
— Может все и так, да все же у него была своя дорога. Какой никакой, а выбор. Ну а Пантелеймон твой? Он тоже изначально пошел куда-то своим путем?
— Ну, во-первых, он не мой. А во-вторых, он не нуждался в каком-то там определенном пути. Он вообще вне какой-либо системы и вне всего остального заодно. И не только потому, что его уже нет физически. Он всегда был вне. Потому он и стал таким, каким стал. Фактически вездесущим и одновременно бестелесным. Обратился духом святым.
— По-твоему любой человек находящийся вне является святым?
— В каком-то смысле я думаю да. Не каждого просто должным образом распознают, и не каждому доводится проявить себя здесь в земной жизни должным образом. То есть, к примеру, совершить некое чудо. Такое не каждому удается. По-настоящему хорошее дело теперь редко когда становиться чудом. Ибо мало делается таких дел, одинаково для всех полезных и нужных. Да и слишком много диаметрально противоположных интересов. То ли дело тогда.
Я снова задумался. А Аристарх только посматривал на меня изредка, да и ухмылялся еле заметно, прихлебывая из стакана свое веселящее зелье. Тогда и я вослед ему ухмыльнулся, отхлебнул, и изо всех сил постарался перестать об этом думать, решив про себя непременно встретится с этим Иннокентием и самому разобраться, что есть что. Даже если мне и не удастся разговорить старика, по крайней мере, я попытаюсь. Чем строить догадки на пустом месте и выдавать чужие ответы за свои.
Зачем мне это было нужно, я и сам не знал, но в данной ситуации предпочитал действие бездействию. И уж больно я не любил, когда на меня так вот смотрели и про себя ухмылялись, будто я последний идиот. Даже если так оно и есть. А может он специально меня провоцировал, и теперь ухмылялся, прекрасно понимая мою эту реакцию и то, что я обязательно попрусь с этим председателем знакомиться. Уж больно Аристарх этот был не прост, и иногда казалось, что он видит меня насквозь.
Признаться, я не совсем понимал, какой во всем этом смысл, но чувствовал, что он, этот смысл, тут есть. Иначе получалось бы уж совсем как-то глупо. А обнаружить даже скрытый смысл, было бы уже не мало. Обрести хоть какой-то смысл, хоть в чем-то, это было бы просто до невероятности здорово.
Неожиданно, прямо за шаткой дырявой стенкой курятника протяжно и громко замычала корова. Отбилась видно от стада, за которым тут особо никто и не смотрел. Так они, эти коровы, и бродили по всему городу, оставляя за собой ароматные дымящиеся лепешки, словно отмечая свой след в истории.
От неожиданности мы оба вздрогнули, а Аристарх даже перестал ухмыляться. Корова же промычав еще разок, пошлепала куда-то дальше.
Усмехнувшись уже вдвоем своему внезапному страху, мы встали и один за другим неспешно вышли на улицу. Там прямо в глаза светило низкое солнце, так что я с непривычки даже немного ослеп. Невдалеке и в правду паслось несколько коров, а над головой простиралось освободившееся от туч сегодня какое-то особенно бездонное синее небо.
Время меж тем шло к ужину, и распрощавшись с Аристархом, который всегда питался отдельно от остальных, а теперь шел обходить напоследок свои владения, я отправился в столовую.
Вечером, здание столовой привычно погружалось в непроницаемый сумрак, ибо располагалось оно среди огромных вековых елей, окружающих его со всех сторон. Так что со стороны дорожки столовую почти совсем не было видно. И светящиеся окна ее, будто специально, выходили на другую сторону. Не зная, где она точно располагается, можно было идти вот так, идти, да и пройти мимо, не заметив даже намека на нее. Ко всему прочему деревянные стены столовой были выкрашены в темно зеленый цвет и здорово сливались с еловыми лапами висевшими вокруг будто безо всякой поддержки.
Вообще, эти вековые ели повсеместно росли здесь настолько густо и пышно, что если бы не парковые дорожки и не крутой обрывистый склон к реке, была бы здесь непроницаемая таежная чаща и ничего кроме нее.

VIII

На следующий день, не смотря на пасмурную дождливую погоду, прямо после завтрака я взял велосипед и поехал в город искать тот самый дом Иннокентия Пасечника. Я подумал, что это даже хорошо, что погода плохая, скорее застану хозяина дома.
Дорога от санатория к городу шла под уклон, лениво виляя меж невысоких холмов и болотистых низин. Мимо меня в повисшей дождливой мороси проносились размытые контуры темного леса. Никто мне не попадался на встречу. Дорога и раньше довольно пустынная теперь казалась мне совершенно заброшенной.
Вопреки моим ожиданиям хозяина дома не оказалось. Сам дом я нашел практически сразу. Его ни с чем нельзя было спутать. Да и Аристарх довольно точно описал мне его. Ни один из соседних домов не подпадал под эти описания. Я сразу узнал заросший лесом участок, никогда не обрабатываемый ни под сад, ни под огород. Даже и забора практически никакого не было. Сам дом выглядел довольно сносно, но скорее потому только, что изначально был мастерски поставлен. Крыша явным образом обязана была протекать, но откровенных дыр видно не было. Крыльцо покосилось, но держалось еще с виду довольно неплохо. Сарай, так тот уже давно лежал чуть ли не на боку. Рядом с ним в качестве эталона вертикали гордо возвышался непоколебимый туалет, еще достаточно свежий. И все это хозяйство было заботливо укрыто сверху огромными еловыми лапами, образующими что-то вроде вечно зеленого свода.
Поднявшись на крыльцо, я сразу увидел висящий на дверях огромный и ржавый замок. Тот не был закрыт на ключ, но дужка была продета в обе петли, так чтобы ясно было видно, что дома никого нет.
Ставни оставались открытыми. Заглянув в окно без каких-либо занавесок, я разглядел весьма скромную обстановку и минимум необходимой мебели. Ни шкафов, ни тумбочек, ни телевизора, никаких полочек или ковров, ничего лишнего.
У крыльца стояли полупустые ведра, будто их не так давно выставили под дождь. Ну и свежие следы уходили куда-то по тропинке в сторону леса. Видно было, что сапоги среднего размера и скорее всего резиновые. Но дальше от дома тропинка растворялась в путанице корней, и следы, чем дальше, тем менее были видны, пока не исчезали совсем.
Идти в лес было неохота. Слишком сыро. Мне было жаль подвергать мои единственные ботинки столь жестокому испытанию. Да и заблудиться можно в незнакомом лесу, без солнца и каких-либо ориентиров.
Недалеко меж деревьев маячило еще какое-то сооружение, то ли сарай, то ли будка. До него было недалеко, и я решил сходить посмотреть.
Оказалось, что это древний колодец, из позеленевших уже бревен, с крышей поросшей мхом и с торчащей сбоку железной ручкой. Под крышей, как и следовало ожидать, стояло оцинкованное ведро прикованное цепочкой, а где-то внизу мрачно блестела глубокая вода. Антураж складывался вокруг меня именно такой, чтобы с легкостью поверить потом во что угодно. В лешего и русалок, в местного бога и председательские чудо — грибы, в ту самую долину трех рек, в которую уходят и не возвращаются. Мне уже захотелось поскорее убраться отсюда, как вдруг со стороны дома меня окликнул молодой женский голос.
— Что вы здесь ищите, молодой человек?
Оборачиваясь, но все еще не видя, к кому обращаюсь, я наугад ответил.
— Ищу, собственно, хозяина дома. Иннокентия Пасечника. Вы его случайно не знаете?
— Ищите? В колодце? А ради каких таких дел он вам понадобился? И что за срочность? В более подходящую погоду нельзя было заняться его поисками?
Тут из-за ближайшего дерева вышла девушка. Так себе, ничего особенного, с виду довольно приятная, но уж очень какая-то деловая и строгая. Чересчур даже. Хотя, испугалась наверно. Она придирчиво оглядела меня с головы до ног, поздоровалась и выжидающе посмотрела мне прямо в глаза. Отчего мне сразу стало совсем не по себе.
— Здравствуйте. Да никакой срочности. Просто еще вчера решил поехать, думал дождь ненадолго, да и не сильный он. Разве это дождь? К тому же я не особенно боюсь промокнуть. Хотел вот с Иннокентием Пасечником познакомиться, поговорить. Слышал про него много интересного. Исключительно в познавательных целях.
— Вы что, журналист?
Девушка немного вроде успокоилась и глядела уже не столь сердито, но все равно достаточно строго и, я даже сказал бы, как-то диковато, что ли.
Была она невысокая, но довольно складная, скорее даже спортивного телосложения. И сразу было видно, что местная. Не было в ней этого городского лицемерия, утонченной мимики и прячущихся глаз, а наоборот, простые и открытые черты лица и прямой спокойный взгляд. Я мельком внимательно ее оглядел и еле заметно улыбнулся своим этим наблюдениям.
— Да нет, я не журналист. Я тут в санатории отдыхаю. Заодно интересуюсь местными достопримечательностями. Слышал вот и про Иннокентия, бывшего председателя. Старожил. Вот мне и захотелось познакомиться с ним лично, поговорить.
— Понятно. Только вряд ли получиться, — смерила она меня в свою очередь насмешливым взглядом, — папенька в лесу теперь живет, далеко отсюда, один одинешенек и никого видеть не желает. А если и придется, все одно толку мало будет. Он еле-еле слышит и почти ничего не видит. Сидит целый день как истукан, даже не двигается, все в окно вроде как смотрит. Хотя казалось бы чего смотреть, коли не видишь ничего.
Теперь настала моя очередь удивиться.
— Папенька? Вы что ли его дочь? Но мне говорили, что он как был до встречи со своей женой один, так после ее смерти один и остался. И будто бы никаких детей у него отродясь не было. Разве не так?
— И так и не так. Я не родная его дочь. Екатерина Михайловна, его супруга, была мне родной матерью. А около года назад он сам решил переселиться подальше в лес. Так я раза три в неделю его навещаю, не чаще. Ему вроде и впрямь там больше нравиться. Так и живем теперь.
— Интересные дела, — только и подумал я, — только что же мне теперь делать?
— Что же мне делать? — машинально повторил я вслух.
— Чаю хотите? Вы совсем промокли, — пригласила меня девушка, уже даже жалостливо на меня глядя.

IX

Каждый день вечером, по реке взад и вперед сновали байдарочники. Во всем городе это была, похоже, единственная спортивная секция, и вся продвинутая молодежь непременно участвовала в этих заездах.
Байдарок скапливалось штук по десять, а то и больше. С высокого берега реки в закатном свете солнца эта вереница узких суденышек, взрезающих спокойную и ровную гладь реки, выглядела весьма и весьма идиллически. Что-то было в этом зрелище неизъяснимо позитивного. Не то чтобы мне тут же хотелось лезть в байдарку и куда-то там плыть. Просто в эти моменты я словно бы тоже был где-то там, рядом с ними, одновременно оставаясь сидеть здесь в тени огромного каштана и не производя решительно никаких дополнительных действий.
Я плыл вместе с ними, будто бы глядя, как мимо меня скользят далекие берега, один ярко освещенный солнцем, другой уже в тени, слушая, как острый нос лодки с шелестом раздвигает воду налево и направо. И ощущение у меня потом было, как после часа хорошей гребли. Даже поясница томно ныла, и побаливали мышцы.
Погода к концу дня воцарилась сказочная. Теперь было сложно поверить, что еще утром моросил дождь. Может именно поэтому, вся моя утренняя поездка в дом председателя представала как в тумане. Будто это и не я ездил, а кто-то совсем другой.
Только девушка вспоминалась мне более-менее отчетливо. Вернее даже не она сама, а горячий крепкий чай и ее обещание отвести меня завтра к отцу. Хотя и весь этот разговор с ней вспоминался теперь, словно бы я его выдумал.
После обеда я долго в смятении бродил по парку, наслаждаясь внезапно появившимся солнцем, моментально разогнавшим всю эту хмурь. Бродил в тайной надежде как бы неожиданно встретить Аристарха и еще раз поговорить с ним об Иннокентии Пасечнике. Но того нигде не было видно.
Вообще я заметил одну странную вещь, пока он сам не желал встречи со мной, искать его было бесполезно. Он никогда не попадался мне просто так.
Я надеялся узнать у него что-то такое, что как-то оправдает нашу завтрашнюю встречу с председателем. Если эта встреча, конечно, еще состоится. Просто так свалиться ему на голову с бухты-барахты, и к тому же со своими дурацкими вопросами, не очень-то хотелось. В голову же как назло ничего дельного не приходило, и внутри меня уже начинали развиваться панические настроения.
Я стал думать об Аристархе. Кто и что он вообще есть такое, что так бесцеремонно нарушил мое извечное и такое удобное замыкание на самом себе? Надо сказать, что я до сих пор ничего о нем не знал, хотя с самой первой встречи, заинтересовавшись его личностью, несколько раз напрямую спрашивал его об этом. Но тот, как правило, лишь усмехался в ответ.
Вот, к примеру, я спросил, где все его родственники. Раз он весь из себя местный житель. Ну даже если, мало ли, нет уже никого в живых, то должны быть похоронены где-нибудь в этих местах.
Но о чем бы я его не спрашивал, если это хоть сколько-то касалось его самого, ответом было молчание. Впрочем, и мной он особо не интересовался. Спросил только откуда и почему я сюда попал. Узнав про мою симуляцию, начал регулярно меня угощать какими-то своими травяными настойками, от которых абсолютно прочищалась голова, и здорово хотелось что-либо предпринять в смысле хоть сколько-нибудь созидающего. Эффект потрясающий. И главное ни разу никаких неприятных последствий. Даже голова не болела.
Тут мои мысли, как и вчера, прервало стадо коров, лениво одна за другой выплывших из соседних кустов и живописно расположившихся на поляне прямо передо мной. Все они были одинакового белоснежного цвета, усыпанные аккуратными черными пятнами в виде пятиконечных округлых звезд. Таких коров я никогда раньше не видел и принялся с интересом их разглядывать. Но тут следом за коровами из кустов возник огромный иссиня черный бык.
Бык оказался такой огромный, что на поляне сразу стало тесно, а в воздухе немедленно повисла напряженная тишина. Я сразу непроизвольно подобрался, подтянул под себя ноги и осторожно занял позицию повышенной готовности. Но бык пока меня, как казалось, не замечал. Сложилось впечатление, что он пересчитывал коров, переводя свой тяжелый надменный взгляд с одной на другую, с удовлетворением, будто кивая своей тяжелой головой. Но тут где-то за моей спиной раздался оглушительный хруст, будто кто-то специально свалился с дерева.
Оглянувшись, я мельком заметил знакомую ухмыляющуюся рожу того самого отвратного типа, что свистнул у меня велосипед. Тот посмотрел не меня с нескрываемым злорадством, ядовито осклабился и скрылся в кустах. Когда же я судорожно повернулся обратно, бык с пристрастием и недоверием смотрел прямо на меня, тяжело дыша и неприятно дергая хвостом.
В следующий момент произошло так много всего, что вся эта череда событий практически не отложилось в моей памяти. Помню только как бык, неприятно и пронзительно взвизгнув, наклонился в мою сторону, а я в свою очередь куда-то далеко и отчаянно прыгнул.
За спиной мне слышался хруст и могучее дыхание зверя. Так что, собрав последние силы, я с разгону рванул в заросли молодого ельника, которые произрастали на крутом откосе к реке. И по этому откосу я кубарем скатился в огромный стог сена, приютившийся на самом берегу реки под могучей сосной. Если бы не этот стог, я непременно оказался бы в воде.
Лежа в этом новом своем соломенном жилище, какое-то время я лишь напряженно прислушивался, но вокруг меня воцарилась абсолютная тишина. Тогда я, наконец, с облегчением перевел дух, и возрадовался своему внезапному спасению, припадая лицом в самую гущу соломы, с наслаждением вдыхая этот густой пьянящий запах жизни и радуясь своей полной физической целостности.
Только мерзкая личина гнусного шпиона до сих пор не выходила у меня из головы. Мало того, что он натурально следит за мной, он еще неприкрыто и нагло злорадствует. С этим непременно что-то надо было делать. Только вот что? Вызвать его на дуэль?
Я решил серьезно и обстоятельно подумать об этом после ужина, или даже завтра. И осторожно выбрался из сена.
По реке все так же отвлеченно и стремительно скользили большие и малые байдарки, то ли возвращаясь на базу, то ли совершая очередной заезд. Что ни говори, а время от времени, в мире достаточно отчетливо преобладала гармония.

X

Как я уже заметил ранее, городок, как ни странно, занимал только один берег реки. На противоположном берегу возвышался лишь лес, уходящий по подножию холма к самому горизонту, и ничего более. Потому через речку не было перекинуто ни одного моста.
Город так и тянулся вдоль реки, не переступая ее и не отходя далеко вглубь леса. Центр его был сосредоточен в нагромождении нескольких кварталов пятиэтажных панельных бараков, опоясывающих круглую центральную площадь с каким-то скорчившимся каменным человеком в ее центре. Там вокруг площади располагались все привычные атрибуты городской жизни. Местная администрация, почтамт, большой магазин и дом культуры. В отдалении маячила трехэтажная школа, стадион и небольшая гостиница. При этом городок настолько утопал в зелени, что никак не выглядел каким-то цельным городским массивом, скорее торчал тут и там верхними этажами своих немногочисленных многоэтажек.
Далее по окружности, за исключением небольшого количества старинных построек, город представлял собой россыпь одноэтажных и двухэтажных домов и домиков с приусадебными участками и просто огородами. А с другой его стороны, еще дальше по берегу за шумным сосновым бором, почему-то поселились монголы, с их местным предводителем Ундесом. Правда, сами монголы называли его исключительно Наранцэцэгом.
Там уже не было никаких участков, лишь строгие длинные деревянные бараки и огромный загон для лошадей. Да и дорог там не было, ибо люди передвигались на лошадях и никак иначе.
У самого Ундеса Наранцэцэга был выстроен огромный круглый дом в самом центре их поселения. Дом этот был выкрашен в яркий оранжевый цвет и символизировал собой солнечное светило далекой Монголии, на чужой когда-то земле.
Теперь почти все они свободно говорили по-русски и здорово научились выражаться на местном диалекте. А еще каких-то тридцать лет назад жили они обособленно, и ни на какой контакт с местными жителями не шли. Но и никому особо не мешали.
Теперь же в городе постоянно можно было наткнуться на очередного какого-нибудь всадника — монгола. Ездили они в основном поодиночке, торговали на местном рынке или работали дворниками. Одеты же были соответственно, в основном в драных ватниках нараспашку, да в национальных своих шапках. Смотрелось это надо сказать весьма колоритно.
Я сперва подумал, что и Аристарх тоже из монголов, но он от этого открестился, сказав, что не имеет к ним никакого отношения. Хотя может он и покривил душой. Кто его знает.
На следующее утро после завтрака, когда я пришел за велосипедом, оказалось, что их всех до единого разобрали. Небывалое что-то. Правда стояла такая чудесная погода, что можно было предположить и такое, что все неожиданно решили предпринять оздоровительный заезд на велосипедах. Но все равно, это было очень странно. В любом случае делать было нечего, и я пошел пешком.
Выйдя на дорогу, ведущую в город, я неожиданно повстречал гарцующего на лошади монгола, направляющегося непосредственно туда же, куда и я. Он милостиво предложил меня подвезти, и я сразу согласился, ибо боялся опоздать к назначенному времени.
Вдвоем на лошади было тесновато и непривычно, но монгол оказался знатным и лихим наездником, и мы поскакали галопом во всю прыть, оставляя после себя длинный шлейф дорожной пыли, сползающий в придорожные заросли ельника. И не прошло и десяти минут, как мы доехали до нужного мне места, так, что я даже не успел понять, что к чему.
Главное, я успел вовремя. Девушка как раз собиралась выходить, ожидая меня на крыльце. Я взял ее тяжелую сумку, как видно с продуктами, и мы вместе углубились в лес, следую друг за другом по узенькой тропинке.
Я до сих пор плохо себе представлял наш с председателем разговор. И справедливо полагая, что сам он со мной говорить вряд ли захочет и уж тем более, вряд ли будет иметь ко мне хоть какие-то вопросы, решил запастись ими сам.
И вот тут-то мне пришлось несладко. Я, конечно, хотел поговорить с этим человеком, но что именно я хотел у него узнать, я не совсем себе представлял. А вернее не представлял совершенно.
Вокруг простирался один и тот же девственный лес, наполненный солнцем и птичьим пением. Тропинка петляла между высоченных елей и одиноких сосен. Попадались так же и лиственные деревья, но преобладали, бесспорно, все же хвойные. Пару раз мы перебирались через обмелевшие ручьи, пересекавшие нам путь. Обошли по краю огромное болото покрытое мхом. И, когда с момента нашего входа в лес прошло уже около часа, я, наконец, увидел впереди небольшую избушку с единственным окошком, крохотную, на четырех высоких столбах, словно изба на куриных ножках.
Девушка, повернувшись ко мне, сказала, что мы пришли. За весь наш путь это было первое, что она произнесла. Потом она взяла у меня сумку и попросила подождать ее здесь.
Я присел на заросший мхом огромный пень и вытащил сигареты, глядя, как девушка с сумкой в руках поднимается на крыльцо. А потом, когда она исчезла в недрах дома, я отвернулся и стал разглядывать окружающую меня флору и фауну, разгоняя дымом многочисленных комаров и прочих мух, проявлявших ко мне нездоровый интерес.
— И все же, о чем я буду с ним говорить? И зачем я вообще пришел сюда? – машинально думал я, разглядывая муравейник, возвышающийся в паре метров от того места, где я сидел.
Я стал фантазировать на тему, что же привело меня сюда, перебирая один нелепый вариант за другим. Но ничего дельного в голову по-прежнему не приходило. Я даже допустил мысль о том, что Аристарх моими руками хочет найти лазейку к безмолвному председателю. Но зачем это могло ему понадобиться, я уже вообразить никак не мог.
Все еще усугублялось тем, что временами на меня налетали воспоминания из прошлого, о моей работе, о моей квартире, тот самый уютный вечерний свет от старой настольной лампы, относительно которой все происходящее теперь выглядело уже как полное сумасшествие. И весь этот лес, санаторий и все эти люди, выглядели не более, как персонажи какого-то странного спектакля. Но, в конце концов, я лишь играл в нем ту роль, что выдумал для себя сам.
И стоило встряхнуть головой, как все медленно возвращалось к настоящей реальности. И мне оставалось всего-навсего продолжать стоять на своем, вне зависимости от того, чем это на самом деле было продиктовано. Просто так, чтобы хоть чем-то занять свою бедную голову. Заполнить эту застоявшуюся пустоту внутри. И потом, мало ли, может во всем этом что-то такое все же есть.
— Пойдемте. Он сейчас не спит, так что самое время, — неожиданно позвала меня девушка с крыльца, обрывая мои судорожные мыслительные спазмы, — я бы на вашем месте поспешила.

XI

— Есть только два основных типа человеческого сознания. Вернее даже два полюса. И олицетворяют их я и мертвый уже Пантелеймон. И еще есть две реальности, связанные с ними. Одна внешняя, а другая внутренняя. И у каждого из нас своя. Пантелеймон превращал внешнюю реальность в свою внутреннюю, фильтруя ее по своему разумению, или неразумению. Это уж надо спросить у птицы его. А я изгнал из себя все, ибо нет истины вне пустоты, оставив лишь внешнее вне себя. Внутри меня теперь космический вакуум. И это все, чего я теперь хочу. Теперь о тебе. Ты пришел судить меня или пришел просить? — прожурчал косматый и бледный старик, обратив на меня свои молочно белые глаза, — если просить, так нечего. Кроме того, что у тебя уже есть. Если судить, так некого. Вместо меня уже давно есть лишь одна моя оболочка. Лишь она одна за все теперь в ответе. Попробуй спросить с нее. Но судить ее, все равно, что судить мою тень.
Старик беззвучно рассмеялся, легко и непринужденно раскачиваясь на своем кресле. А я чувствовал только, как язык мой прилипает к гортани, и как ускользает куда-то летучий и свободный воздух, лишая меня и голоса и сил. И я не мог ни дышать, ни говорить, а мог только смотреть и слушать. Но больше как будто и не на что было смотреть, и все было сказано.
— Но позвольте, а как же вся ваша прошлая жизнь? Ведь в ней были свои ключевые моменты, которые не могли не оставить следа. Что есть эти фиолетовые грибы на самом деле? — непроизвольно выговорил я, стараясь сконцентрироваться хотя бы на этом своем вопросе, чувствуя, как кто-то внутри меня управляет моим сознанием и голосовым аппаратом в придачу.
Мне оставалось лишь делать вид, что я в курсе. Подыгрывать самому себе и пытаться понять хоть что-то из того, что теперь произносилось вслух. Но разум мой будто совершенно иссяк, предоставляя свое место чему-то другому, уступая себя кому-то еще. И кто теперь с кем говорил, понять было уже невозможно.
— Ишь ты! О грибах вспомнил! – снова развеселился старичок, глядя куда-то мимо меня и злорадно щуря глаза, — а что тебе в них? Грибы находит лишь тот, кто их ищет. И цвет грибов есть лишь цвет и ничего более, он определяется исключительно твоими истинными желаниями и твоими истинными возможностями. И говорить об этом столь же бессмысленно, сколь бессмысленно рассуждать о начале и конце. Не зная природы предмета, все представления о нем есть ложь. А теперь ступай. Ты не там ищешь ответы на свои вопросы, и сказать мне тебе более нечего.
Далее наступила неприятная долгая пауза, и постепенно все поглотил зыбкий и черный туман..
Тут я почувствовал, как кто-то трясет меня за плечо и услышал чей-то голос, доносящийся словно издалека. Я открыл глаза и увидел, что продолжаю сидеть на том же самом пне, вокруг меня шумит лес, а рядом со мной стоит давешняя девушка и вовсю трясет меня, призывая проснуться.
— Ну вы даете! Я даже испугалась, — обрадовалась она, когда увидела, что я открыл глаза и недоуменно оглядываюсь по сторонам, — всего-то меня и не было минут пять, а вы уж тут спать устроились. Я подумала, мало ли вам нехорошо, или еще что.
Времени прошло и правда не много, окурок выпавший из моих рук до сих пор дымился во мху у моих ног. Солнце по-прежнему светило сквозь ту же ель, что и в тот самый момент, как я только сел на этот самый пень. Муравейник и тот был на месте. Только на самой его верхушке лежало теперь три огромных еловых шишек. Я готов поклясться, что когда я только начинал курить, их там еще не было.
Вещий сон или провал в памяти? А может, я до сих пор валяюсь в тех самых кустах, в которые улетел, падая с велосипеда, и сознание мое ко мне все еще не вернулось?
Так или иначе, такого со мной еще не было. И вроде не пил ничего, ни вчера, ни сегодня.
Однако у меня было явственное ощущение, что с председателем я уже словно поговорил. Не то, чтобы остатки сна замещали собой реальную действительность. Просто я был уверен, что говорил с этим человеком и все тут.
— Вы можете с ним поговорить. По крайней мере, попытаться. Идите, пока он не уснул. Я подожду вас здесь.
Я встал и нетвердым шагом направился в сторону избушки. Вся эта затея теперь выглядела особенно глупо, но отступать по-прежнему было некуда. Да и что есть такое затея умная, если все, в конце концов, зависит лишь от нашего настроения.
И мысленно махнув на все рукой, я поднялся на крыльцо и дежурно пару раз стукнув, открыл дверь и вошел.

XII

Искать то не знаю что, да еще и не там. Теперь это мой стиль. С тех пор как я остался совсем один, все эти последние десять лет я только этим и занимался. И в процессе своей работы, и по дороге в гастроном, и дома, лежа на диване с книжкой или просто глядя в потолок.
Если бы я не продолжал эти поиски, мне не зачем было бы существовать тем, какой я есть, и уж подавно нечего ждать. А так сохранялась устойчивая иллюзия, что рано или поздно эти мои поиски увенчаются успехом, и я, наконец, обрету в себе какого-то еще. И эта пустота внутри и снаружи заполнится, и я больше не буду бояться улететь от первого же порыва ветра, терять равновесие от каждого его дуновения.
И пусть я ищу не там и не знаю, что именно, я находился и нахожусь в процессе поиска. И пусть мне кто-то потом только попробует что-либо предъявить. Ведь я честно пытался.
Раз уж я не смог жить как все, не могу жить так, как живут остальные, я должен обрести самого себя в какой-то другой жизни, или какого-то другого вместо себя. Возможно даже, в каком-то абсолютно другом месте. В другой системе координат. Вдали от всего, что лишь раздражало мой разум, что еще больше загоняло меня в угол.
А ведь изначально все было так просто и складно. У меня было все то же самое, что и у всех. И большего, вроде как, и не требовалось. У меня был свой собственный дом, собственное прошлое и настоящее. Было увлечение, дело всей моей жизни, которое переросло в постоянную и престижную работу. Мне казалось, я нашел свое место в этой жизни.
Это, в общем, большая редкость, заниматься тем, что тебе по-настоящему интересно. И меня можно было бы назвать счастливым человеком, если бы не обретя себя в работе, я не начал терять все остальное. Так незаметно и безысходно, как опадает листва золотой осенью. А потом, исчез и сам интерес, определивший все, что окружало меня на тот момент. Исчез, оставив вместо себя лишь пустое место по сути.
Такое происходит сплошь и рядом. Это нормально. Внутри меня произошло опустошение, будто я оказался в бесплодной пустыне. И я стал заполнять эти свои новые пустые места тем, чем проще всего и приятнее это было делать. Я решил спиться, ибо это тоже своеобразный поиск. Проверка насколько меня хватит. И главное, до поры до времени этим я абсолютно никому не мешал. Ведь я был один. И я пил даже тогда, когда я не хотел пить. Я начинал пить тогда, когда случалась любая пауза.
Но это был конечно же ложный поиск, ибо процесс саморазрушения, в конце концов, не оставляет от тебя ничего. А если и оставляет, уже некому будет оценить и проанализировать этот остаток.
И потому то, что еще оставалось от моего разума, отчаянно сопротивлялось. Я должен был продолжать искать даже в таких неимоверно тяжелых условиях замещенного сознания и отравленного разума. Когда сама необходимость поиска, уже не была столь для меня очевидной. Это был инстинкт самосохранения.
Потому, оказавшись здесь, оказавшись на самом краю, я готов был окунуться в любую авантюру, использовать любой шанс добраться до истины, какая бы она не была, лишь бы ни на секунду не останавливаться. Мне казалось, что стоит мне остановиться, я могу раз и навсегда потерять эту нить, упустить саму эту возможность выбраться на поверхность того болота, что образовалось вокруг меня, и сверху и снизу, заслоняя солнечный свет.
И теперь этот председатель словно стоял на пути между мной и разгадкой всех тайн. И мне, во что бы то ни стало, надо было попытаться поговорить с ним. Даже если он одной ногой уже на кладбище и говорить с ним все равно, что говорить с камнем. Это был мой шанс, и упустить его я не имел права.
Теперь мне всего лишь надо войти в эту дверь. Войти, чтобы вскорости выйти обратно. Ну а дальше уж будь что будет.
Да и что еще может случиться? Что более нелепое и неуклюжее может разродиться от опустошенного разума, чем само его существование?

XIII

За дверью я увидел одну единственную комнату, из которой выходило одно единственное окно. В комнате стояла небольшая железная печурка со стопкой дров, застеленная кровать, небольшой стол, уставленный немногочисленной кухонной утварью и продуктами, лавка вдоль стены и плетеное кресло в котором теперь сидел абсолютно белый старикан с белыми глазами. Точь-в-точь такой, какой привиделся мне в моем наваждении.
Он еле заметно покачивался и смотрел куда-то мимо меня, но как только я вошел, он кивнул мне так, будто в упор смотрел на меня. На нем была гигантских размеров белая льняная рубаха, доходившая ему до колен, такие же льняные брюки и на ногах огромные же кожаные туфли без шнурков. Он явно носил их вместо тапок. На носу сидели огромные очки без оправы с очень сильным увеличением. А все его лицо обрамляли косматые седые волосы, растущие отовсюду, так что выделить отдельно усы, бороду или брови не представлялось возможным. Лицо было покрыто густой сетью глубоких морщин, а его руки высохли настолько, что представляли собой кости, обтянутые кожей словно пергаментом.
Я громко поздоровался, представился и подошел поближе, ожидая хоть какой-то реакции. Но, не дождавшись решительно ничего, я громко спросил, слышит ли он меня и может ли уделить мне немного времени.
На этот раз мумия зашевелилась и просипела что-то вроде согласия. А потом откашлялась и уже более удобоваримым голосом соизволила предложить мне сесть и спросила меня о чем собственно я хотел бы говорить с ним.
Иннокентию действительно было никак не меньше девяноста лет. Но, даже не смотря на свой не слишком убедительный вид, для своего возраста он выглядел вполне неплохо.
— Видите ли, я много слышал о вас и о вашей работе в качестве председателя здешнего колхоза. Но все, что я слышал, звучит очень странным образом. Информация весьма противоречивая, а мне хотелось бы узнать всю правду из первых рук. И это не праздное любопытство, уверяю вас, хоть и не официальное. Скажите, это правда, что вы увлекались грибами и их исследованием? Вы действительно обнаружили никому ранее неизвестный вид фиолетовых грибов? — громко и отчетливо проговорил я, усаживаясь на лавку.
— Нет правды, кроме как в самом ее отрицании. Я уже давно наслаждаюсь жизнью как таковой и не помню ничего из того, что было со мной раньше. Да и к чему весь этот интерес?
— Допустим, мне интересен сам факт их существования, как чего-то противоположного всему до сих пор реально существующему. В сущности осталось так мало вещей, на самом деле достойных нашего внимания. Если бы вы рассказали мне о том, что вы видели на самом деле, и что вы сами об этом думаете, вы, возможно, облегчили бы мне поиски чего-то такого для меня крайне важного. Я понимаю, мои слова выглядят весьма неубедительно, но все же.
Сказав это, я тут же абсолютно явственно ощутил до какой степени все это похоже на бред. Но сказанного не воротишь, да и сформулировать свои мысли лучше я теперь все равно бы не смог.
— Боюсь, я не совсем вас понимаю. Я бы хотел помочь вам, молодой человек, но право не знаю чем. Возможно, я и находил когда-то что-то особенное, но это никак не отложилось в моей памяти. Было ли что-то такое, о чем вы говорите, я даже не знаю. Какой теперь со старика спрос. Но если вам действительно настолько интересно, то у меня, возможно, остались кое-какие записи, дневники. Быть может, вы что-то сможете найти там. Только где они могут быть, ума не приложу. Тут уж вам скорее моя дочка поможет.
Чувствуя, что разговор подходит к концу, я лихорадочно пытался уцепиться хоть за что-то еще, но проклятые грибы словно затмили мой разум.
— Это могло быть еще до смерти вашей супруги. Может, вы все же что-нибудь вспомните?
— После смерти моей супруги, изрядная часть меня умерла вместе с ней. И теперь память моя пуста и хранит лишь то, что мне бесконечно дорого до сих пор. И то все больше это лишь зыбкие очертания и тени. Я уже перестал быть собой и просто путешествую из одной календарной даты в другую, и в прошлое мне уж точно ходу нет. Так что прошу извинить великодушно, но больше ничем помочь вам не смогу и не смею больше задерживать. Я устаю от разговоров. Нет ничего такого, что я бы еще хотел от кого-либо услышать. Все что мне могло бы быть интересно, я уже успел узнать раньше. Узнать и забыть. Всего хорошего!
Я попрощался и в смятении вышел, не зная о чем и думать. Правда еще оставалась зацепка с его бумагами, если их еще, конечно, можно будет отыскать. Но я слабо верил в удачу. Ибо если бы было в его исследованиях что-то по-настоящему значительное, разве бы он забыл такое. Его жизнь, насколько я себе ее представляю, не была настолько переполнена знаковыми событиями, чтобы так легко отмахиваться от настоящего открытия.
Правда, он мог и не оценить его должным образом. Или же пропустить нечто чрезмерно ортодоксальное, не придав должного значения, вовсе не заметив. Или же и в правду, он выключил в себе прошлое настолько, что и следа не осталось. Вариантов было много, а толку никакого.
Девушка сидела на том же пне, что и я, ожидая ее. Заметив, что я вышел из дома, она сразу поднялась, отряхнулась и спросила о нашем с отцом разговоре. Я объяснил, что на многое и не надеялся. Что главное, что мы в принципе встретились. Потом я спросил ее, знает ли она чего-нибудь про записи ее отца и прочие бумаги, что могли остаться после его работы. Она, подумав, ответила, что дома точно ничего такого нет. Может быть, где-нибудь в сарае, в старом каком-нибудь чемодане. В любом случае она пообещала посмотреть. Мы договорились, что я дня через два подъеду к ней, и если она что-нибудь найдет, то сразу передаст мне.
Обо всем этом мы уже неспешно разговаривали на обратном пути. Еще час ходьбы и впереди замаячили первые домики, а потом уж показался и весь городок. Будь у меня велосипед, я бы точно еще успел на обед в санаторий, но пешком у меня не было шансов. Рассчитывать же каждый раз на монголов очевидно не стоило. Подобное и здесь случается не часто.

XIV

Чем бесконечно спешить за всегда ускользающим санаторным обедом, я ради разнообразия решил отобедать где-нибудь в городе, а заодно познакомиться с ним поближе.
Наскоро распрощавшись с дочкой председателя, я не торопясь побрел по улице, выходящей затем на главную площадь в центре города.
Эта дорога, изначально грунтовая с выбитой колеей, постепенно проступала островками сколотого разбитого асфальта. Вдоль дороги безутешно тянулись заборы, а за заборами торчали разномастные домики, просто деревянные и крашенные, утопающие в зелени или окруженные грядками да теплицами. Потом череда заборов прервалась, и возникло первое официальное заведение, а именно здание полицейского участка, рядом с которым приткнулась пара запыленных газиков.
На скамейке рядом с участком, в тени раскидистого клена, сидел толстый полицейский и курил, с пристрастием разглядывая лысую покрышку ближайшей машины. Солнце уже припекало вовсю, и его, видимо, здорово разморило здесь в теньке. По крайней мере, вид он имел отрешенный.
Миновав участок, я проследовал дальше. Дома теперь попадались двух и даже трехэтажные, как правило, отштукатуренные или кирпичные. Заборов либо не было вовсе, если дом был многоквартирным, или это были уже высоченные ограды. Стали попадаться поперечные улочки, тоже заасфальтированные, а вдоль дороги как-то совершенно незаметно возник тротуар.
Наконец я добрел и до современных панельных многоэтажек, а это означало, что я практически в центре города. Впереди уже виднелся тот самый невнятный, но единственный в городе памятник на площади, здание администрации, ну и почтамт заодно.
В одной из таких многоэтажек, неряшливо выставленных вдоль улицы, сквозь череду высаженных вдоль нее вязов я углядел что-то типа столовой и сразу же туда и направился. Заведение это располагалось там настолько своеобычно, что вызвало череду неясных полуистлевших воспоминаний, но одновременно привнесло некий оттенок какого-то вселенского спокойствия.
Внутри оказалось людно, ибо, судя по времени, в городке царил обеденный перерыв. Даже не задумываясь, я взял себе комплексный обед и устроился за единственным пустым столиком, разглядывая стандартный интерьер и местную публику.
Публика была соответствующая. Были тут и местные служащие, одетые прилично и даже строго, бравые пенсионеры, не менее бравые рабочие, пара монголов, молодая компания, оккупировавшая сразу два столика и мамы с детьми, уплетающими мороженое.
Только я принялся за обжигающий суп, как напротив меня словно из под земли внезапно возник Аристарх собственной персоной и ухмыляясь сел напротив меня со своей тарелкой супа и стаканом чая.
Встреча была до того неожиданная, что я сперва даже растерялся и не знал, что и сказать. Впрочем, Аристарх, поздоровавшись, меланхолично принялся поедать свой суп молча и, казалось, всецело этим занятием был поглощен. Я, в ответ, поздоровавшись тоже, решил от него в этом смысле не отставать и тоже занялся трапезой, тем более, что после утренней прогулки по лесу, есть хотелось просто ужасно.
Правда потом, как-то незаметно для себя я начал ему рассказывать о своем посещении председателя. Аристарх вроде слушал, все так же молча продолжая есть, но иногда реагировал, то удивленно приподымая бровь, то скептически усмехаясь, показывая этим, что он слушает меня довольно внимательно.
— Забавно, что ты так носишься с этими грибами, — молвил он наконец, отодвигая от себя тарелку и вытирая салфеткой рот, — притом, что я никак тебя ими не провоцировал. Хотя грибы эти и в самом деле должно быть довольно интересные. Я слышал о том, что вроде грибы эти абы кому не попадаются, а находит их человек уже совершенно отчаявшийся или же достигший истинного своего очищения. Говорят, что первым их обнаружил когда-то сам Пантелеймон. По крайней мере, первое упоминание о них обнаруживается именно в связи с ним. Но до того момента как их нашел председатель никто про них почему-то не вспоминал. Никто, кроме одного старого монгола, который жил здесь с самых давних пор, еще до появления здесь других монголов. А до него жил здесь его отец и его дед. Чуть ли не с самого татаро-монгольского нашествия. В общем, следы его рода в этих землях теряются в столетиях. Я расскажу тебе о нем, только ответь мне сначала на один вопрос, что ты сам обо всем этом думаешь? С чего такой интерес к грибам, пусть даже и столь необычным? Ты же не миколог, я думаю.
— Да я и сам скорее не знаю. Мне словно видится в этом определенный знак. Я до того устал от обыденного, что ищу выход в иррациональном. И хоть выглядит это совершенно бредово, я просто хочу разобраться. Может я невольно все это выдумал сам. А поскольку делать мне, в общем, нечего, почему бы не заняться соответствующими изысканиями?
— Да, почему бы и нет. Мне просто кажется, что таких вещей, которые олицетворяют собой некие артефакты откровения, бесконечное количество, и что дело собственно не в этих вещах, а в твоем к ним отношении или в каком-то твоем осознанном выборе их в этом качестве. Они скорее играют роль расставленных тобой указателей, чем сами по себе являются целью, если конечно вообще все это имеет место быть в действительности. Так что, чем гоняться за волшебными грибами или собирать из осколков стеклянный дом, может стоит просто разобраться в себе?
Неожиданный порыв ветра за окном поднял огромный пылевой столб и погнал его вдоль улицы, поднимая подолы зазевавшихся девиц и выворачивая наизнанку кроны деревьев.
— Дело в том, что иногда внутри настолько пусто, что и ориентироваться не на что. Кроме, быть может, этих специальных знаков. И даже если я расставил их себе сам, и все это не существует на самом деле, когда кажется, что не существует вообще ничего, любая потенциальная возможность извне уже что-нибудь да значит.
Порыв ветра, возникнувший еще пару секунд назад, так же внезапно исчез, сорвав, однако, не один десяток зеленых листьев и перевернув на своем пути газетный киоск.
— Я вижу у тебя не все дома и, возможно, так оно и должно быть у каждого порядочного человека. Не мне судить. Да и почему бы не грибы, в конце концов. Сам по себе поиск грибов достаточно невинное занятие, да и полезное. По крайней мере, мое любопытство ты удовлетворил полностью, — сказал Аристарх и посмотрел на меня почему-то вопросительно.
Я только пожал плечами и в свою очередь посмотрел в окно. Кто его знает, что у него там в голове. Ведь теперь я даже не знаю, что непосредственно происходит в моей.

XV

Монгола этого звали Алтангэрэл. И отца его звали Алтангэрэл, и деда. Не исключено, что и прапрадеда звали Алтангэрэл, но это уже не столь важно. Мать его была Бадамцэцэг, но ее никто и никогда не видел.
Алтангэрэл с самого своего детства неоднократно слышал рассказы про Пантелеймона и относился к ним с большим благоговением. А когда вырос, заявил, что отныне будет жить в стеклянном домике святого и нигде больше. Что в свою очередь не встретило одобрения отца, а встретило наоборот живейший протест и его и местных жителей. И после первой же такой ночевки на святом холме, юнца они с позором из домика изгнали. И тот, обиженный на весь свет, вскочил на лошадь и на целый год куда-то ускакал.
Где он жил все это время никто не знал. Правда некоторые охотники утверждали, что видели в долине рек молодого человека, который выстроил на берегу реки огромную каменную печь и по слухам выплавлял там стекло. Если это и был Алтангэрэл, то можно было бы предположить, что он захотел выстроить свой собственный стеклянный дом. Но предполагать можно все, что угодно, а настоящей правды мы так и не узнаем.
В общем, построил он дом или нет неизвестно, только вернулся Алтангэрэл через год совершенно уже возмужавшим и одновременно каким-то абсолютно отстраненным. Поселившись один, с самого края города, он немедленно принял христианство и углубился в изучение истории. Спустя года три, каким-то чудом, через хорошие отношения ли с настоятелем монастыря, или же собственными упорными розысками, раздобыл он тайные записи самого Пантелеймона. И еще около года провел в монастырской библиотеке, изучая этот документ.
По прошествии года Алтангэрэл судя по всему закончил изучение записей, но никому никаких подробностей не сообщил. После чего он за день собрал все свои пожитки, коих было совсем не много, и неожиданно для всех снова ушел в леса.
Целое лето не было про него никаких известий, а уже поздней осенью, весь в лохмотьях, отощавший и еле живой, он вернулся чуть только не ползком. Чуть не помер потом в местной клинике. Еле-еле его вытащили с того уже света.
Если раньше Алтангэрэл говорил мало и неохотно, так с той поры словно воды в рот набрал. Разговаривал лишь с настоятелем, да с доктором, старинным другом семьи. Больше ни с кем рта не раскрывал, словно никого кроме него во всем свете не было.
Разве полюбил он проводить время с детьми и, в конце концов, следуя своему желанию устроился работать школьным учителем. Только там он отвлекался от своих мрачных дум, только с ними он мог непринужденно разговаривать будто бы не о чем, рассказывая при этом обо всем и много всего сразу.
Среди прочих школяров был у него и тот самый Иннокентий Пасечник, который историю особенно любил и считался одним из лучших его учеников. Так что оба частенько после занятий прогуливались вдвоем по городу, и казалось Иннокентий готов был бесконечно слушать своего учителя, который знал об этих местах бесконечное количество всевозможных историй и небылиц. Да и рассказывать Алтангэрэл оказался мастак. Бывало и ерунду какую расскажет, а так, что непременно становилось интересно.
Теперь известно только, что старый учитель умер еще до войны. А рассказал он молодому председателю что-нибудь из тайных записей Пантелеймона, или же нет, никому кроме самого председателя сие не ведомо. Возможно, что и передал он ему знания о тех самых грибах. Так что председатель может и знал, что именно искал всю свою жизнь. А все остальное было так, для отвода глаз. Кто знает.
— Но похоже председатель теперь мало что сможет рассказать о своем прошлом, если верно все то, что мы про него знаем, — закончил свой рассказ Аристарх уже на улице, ибо в столовой разговаривать стало неудобно, и мы давно уже сидели на скамейке неподалеку.
Я молча курил и обдумывал услышанное, заодно разглядывая огромного полосатого кота мирно дремлющего на той стороне улицы в тени ветвистой липы. Прямо перед ним суетились и прыгали воробьи, но он и бровью не повел ни разу за все это время. Вот оно, истинное самоотречение.
История показалась мне забавной, но я не знаю, что было на самом деле, а чего не было. Возможно, здесь все истории как-то переплетены и связаны, и только услышав их все, можно будет делать какие-то выводы.

XVI

На следующий день с самого утра зарядил противный дождь, и в первый раз за все мое пребывание в этом санатории мне не захотелось вставать с постели. И после завтрака, на который я буквально заставил себя сходить, я с наслаждением вернулся обратно в номер и снова залез в кровать с растрепанным детективом под мышкой, наслаждаясь своим правом игнорировать все кроме своих сиюминутных желаний.
Льющийся за окном дождь словно в подтверждение заволок все вокруг завесой себя самого, так что можно было без каких-либо сожалений отключить сознание и временно побыть никем. И в этом мне виделся определенный прогресс, раньше мне никогда не удавалось настолько легко избавиться от собственных мыслей.
Притащившись в столовую на обед, укрываясь от дождя дырявым зонтом, я обнаружил их там в гардеробе не менее дюжины. Пристроив кое-как и свой зонт, я протиснулся в обеденный зал.
Там уже почти все сидели и меланхолично ковырялись ложками в тарелках с супом. Стояла какая-то странная, несвойственная этому месту зловещая тишина. Ее нарушали лишь редкое клацанье ложек и чье-то очередное случайное покашливание.
Подойдя к своему месту, я заметил, что пустовавший ранее столик за моей спиной теперь занят. Но кто именно там теперь сидит я разглядывать не стал, а сразу сел и принялся есть. Тут я почувствовал, как что-то стукнуло меня сзади по голове. Что-то маленькое и легкое, но при этом вполне ощутимое. Решив не обращать на такие пустяки внимание, я было продолжил трапезу, но тут же снова почувствовал на затылке непонятный щелчок.
Быстро обернувшись, я успел разглядеть за соседним столиком лицо давешнего мерзопакостного типа, повернувшегося ко мне с обломком шариковой ручки в руках. Я могу поклясться, что этот дегенерат плевался в меня жеваной бумагой!
Дело принимало вполне конкретный оборот, только что делать в данной ситуации, было мне не понятно. Разбираться с ним прямо здесь, на виду у всех, не хотелось. Но с другой стороны, продолжать сидеть и делать вид, что ничего не происходит, было немыслимо.
Тогда я взял свою тарелку и молча пересел к нему за столик, при этом он сразу весь как-то обмяк и забегал глазами, изо всех сил пытаясь избежать неминуемого уже контакта со мной. Он явно не был готов к подобному повороту событий и теперь метался на своем стуле как загнанный зверь.
Я был доволен своей находчивостью, и этот ответный ход был явно за мной. Оставалось теперь выяснить предмет навязчивого преследования моей скромной персоны с его стороны и раз и навсегда поставить в наших отношениях точку.
Мой оппонент смотреть на меня упрямо отказывался и выказывал явные намерения куда-либо улизнуть. Теперь вблизи я мог хорошенько рассмотреть его. Выглядел он лет на сорок и был одет в дурацкую клетчатую рубашку, давно уже выцветшую и застиранную. Нелепость прослеживалась уже в его телосложении, был он тощий и высокий, но при этом до ужаса какой-то неуклюжий, плохо выбритый, взъерошенный и изрядно курносый. Напоминал он мне типичного вечно полупьяного работягу. Следы алкоголизма также прослеживались весьма явно и на лице и в мутноватых глазах. Если бы не эти его поползновения в мой адрес, я бы и не заметил такого как он, а заметив, не подошел бы ни в жизнь.
— Я бы хотел узнать у вас, в чем все-таки дело? – несколько раздраженно, но все еще сдерживая себя, спросил я, — какого лешего вы меня преследуете? Мы с вами взрослые люди. К чему этот детский сад? Я бы хотел теперь раз и навсегда выяснить отношения между нами.
Ответом мне было все то же молчаливое ерзанье и бегающие глаза собеседника. Он даже не мог есть, ибо его руки непрестанно двигались и не могли найти себе места.
От всех этих дерганий и кривляний мне становилось еще более противно. Откровенно портился аппетит.
— Вы намерены мне отвечать? – спросил я вторично, продолжая при этом демонстративно хлебать свой суп.
Тут он сделал именно то, что и хотел сделать. Он неожиданно сорвался с места и бросился к выходу. Я, растерявшись, только проследил глазами, как под изумленными взглядами находившихся в столовой людей, он чуть ли не бегом пробирался между столиков, будто ему неожиданно сделалось дурно.
Не остановив его сразу теперь уже было поздно кидаться вдогонку, но и оставлять все как есть мне по-прежнему не хотелось. Потому отхлебнув еще пару ложек супа, я встал и спокойно пошел следом, намереваясь уже на улице непременно догнать его бегом. Что и говорить, ситуация складывалась крайне любопытная.
Однако выбежав под дождь, я никого не увидел. Ни следа, ни тени, ни намека. Один дождь, уныло стучавший в каменные плиты, уложенные вокруг столовой, капающий каплями с еловых иголок. С каждой иголочки по капле.
Я на всякий случай оббежал вокруг столовой, наблюдая краем глаза, как изнутри к окнам прилипли множественные лица с выпученными глазами, и бросился по направлению к главному корпусу. На этот раз мой расчет оказался верен. Еще издалека я заметил, как от крыльца отъезжает какой-то человек на велосипеде. Это мог быть только он. Кто еще поедет в такой дождь просто так кататься?
Я кинулся к крыльцу, схватил первый попавшийся велосипед, вскочил на него и бросился в погоню.
Тот увидел, что я еду за ним, и тут же прибавил хода, а затем юркнул куда-то вниз к реке. Я тоже припустил быстрее, чтобы не потерять его из вида. Доехав до того места где он скрылся я почти не глядя рванул за ним вниз по весьма крутому спуску.
Тот к слову оказался ездок что надо. Он без устали очень мощно крутил педалями, искусно объезжая лужи и минуя опасные повороты. Меж тем дорога, чем дальше, тем становилась уже и хуже, потихоньку превращаясь просто в тропинку. Дождь тоже не думал прекращаться. Похоже теперь на всем берегу реки, включая городскую набережную, кроме нас не было не единой живой души.
Сил оставалось не много, а расстояние между нами никак не сокращалось. Мне оставалось одно, вложить все силы в последний отчаянный бросок и любым способом настичь гада.
И вот, воспользовавшись тем, что он замешкался на развилке, я навалился на педали, как только мог, фактически выпрыгивая из седла, и ринулся к нему во весь опор.
Я уже протянул руку, намереваясь схватить обидчика, как вдруг переднее колесо соскользнуло куда-то вбок, меня повело и закрутило, и в результате я со всего маха полетел через велосипед в широкую и глубокую черную лужу.
На этот раз обошлось без потери сознания. Я еще какое-то время побултыхался в грязи, не зная, в какую сторону мне лучше ползти, но когда я снова выбрался на твердую землю, велосипед по-прежнему оставался на месте. Он лежал поперек дорожки до ужаса грязный, но на первый взгляд целый и невредимый.
Мне снова не повезло. Опять я из-за этой скотины попал в неприятную ситуацию. Теперь мне оставалось только одно, возвращаться назад и подождать моего обидчика там.
Дождь хлестал как из ведра, и на мне уже давно не было не единой сухой нитки. Что и говорить, вторая половина дня здорово компенсировала собой невразумительную и вялую первую его половину. Гармония преследовала меня повсюду.

XVII

Уже подходя с велосипедом к главному корпусу — осилить на нем последний подъем я уже не смог — я увидел у крыльца трех человек, из которых двое были с зонтами, а третий тот самый тип с велосипедом. Подойдя еще ближе, я узнал среди них главного врача санатория и администратора. Они все трое напряженно следили за моим приближением. Следили, не отрывая глаз.
Предчувствуя недоброе, я попытался представить себе сложившуюся ситуацию со стороны, но у меня это получилось не очень. Ко всему прочему, после всей этой сумасшедшей погони в голове происходила полная каша. Черт знает, что еще могло случиться.
— Можно вас на минуточку, — подозвал меня главный врач, когда я подошел уже совсем близко, — тут на вас поступила жалоба, что вы беспричинно преследуете другого нашего постояльца, а именно Ложкина Григория Павловича.
При этих словах он показал на мокрого как мышь моего недруга, стоящего с велосипедом и злорадно ухмыляющегося.
— Что вы нам можете на это сказать? – спросил меня администратор сурово.
— А то и скажу, что все происходило как раз наоборот. Именно этот Ложкин преследовал меня с самого первого дня. Всюду за мной следит. Велосипед в лесу у меня стащил. Быка на меня натравил. А сегодня как малое дитя плевался в меня жеваной бумагой в столовой. Ну, тут уж я решил с ним поговорить, да только он от меня удрал. Вот, собственно, и вся история, — объясняясь, я неотрывно смотрел прямо в лицо Ложкину, но тот глаза прятал и своеобычно кривлялся, не зная, куда себя деть.
Его руки ни секунды не оставались в одном положении, как, впрочем, и все его длинное неуклюжее тело. Он, то нагибался, то поворачивался, а то начинал раскачиваться из стороны в сторону. Явный эпилептик.
Представители администрации после моих слов повернулись к Ложкину с вопросительным выражением лица.
— Что вы на это скажете, Ложкин? Было или не было? – вопросил главврач, хмуря брови.
Администратор ничего не сказал, но нахмурил брови тоже.
Ложкин же еще более стал изгибаться и прятать глаза, тиская в руках седло велосипеда.
— Сколько можно, Ложкин? На вас уже поступали подобные жалобы в прошлом месяце. Что вы о себе думаете? – сурово спросил администратор, — тогда за женщинами гонялись. Придумали про них ерунду какую-то. Клятвенно обещали исправиться. А теперь что?
— Да притворяется он, — неожиданно плаксиво заныл Ложкин, злобно на меня поглядывая, — он не тот за кого себя выдает. Они со сторожем спелись. Замышляют что-то..
— У вас с головой не все в порядке, Ложкин, — оборвал его администратор, впрочем, недоверчивая поглядывая и на меня тоже, — вам лечиться надо. Нельзя же всех подряд подозревать бог знает в чем. А если есть информация, основания, то в первую очередь надо было обратиться ко мне, или вот к Аркадию Аркадьевичу.
При этих словах он повернулся к главврачу, имея в виду его высокий статус.
— Довольно с нас вашей инициативы. И вас попрошу иметь в виду, — повернулся он теперь ко мне, — что это еще за игры в догонялки? Взрослые же люди. В следующий раз вы еще самосуд нам устроите. Ведь это никуда не годиться. Здесь люди отдыхают, восстанавливаются, а вы гоняетесь друг за другом, шпионите. Детский сад!
Дождь неожиданно усилился, но эти двое с зонтиками будто бы и не замечали, что с нас текут потоки воды. Вокруг вообще здорово потемнело, будто и не день, а самый что ни на есть поздний вечер. При этом, слава богу, было достаточно тепло, но все же стоять во всем мокром было, мягко говоря, не совсем приятно. Не иначе гроза будет.
— Может, мы все-таки зайдем под крышу? – язвительно спросил я, — в общем-то, мне все понятно. Только происходило это таким образом, будто у этого человека, у Ложкина, ко мне какие-то личные претензии. Вот я и хотел сначала разобраться, просто поговорить. И непременно бы обратился в результате либо к вам, либо к Аркадию Аркадьевичу. Естественно я бы не пытался решать подобные вопросы самостоятельно. Но прошу понять меня правильно. Когда взрослый человек ведет себя таким странным образом, это порождает соответствующую реакцию, местами спонтанную. Вот и все.
Ложкин скучающе оглядывался по сторонам. Уже зная его манеры, я понял, что он мечтает лишь об одном, поскорее куда-нибудь слинять.
— Теперь, я надеюсь, инцидент исчерпан? – официальным тоном осведомился главный врач, обращаясь главным образом все-таки к Ложкину.
Тот угрюмо кивнул и, переминаясь с ноги на ногу, посмотрел куда-то в сторону, словно нашкодивший сорванец.
— Попрошу впредь решать подобные вопросы официально через администрацию и никаких действий самостоятельно не предпринимать. А вас Борис Константинович, попрошу проконтролировать поведение Ложкина, — подытожил главврач, — всем все понятно? Вот и славно. Можете быть свободны.
Я тут же с облегчением, и уже ни на кого не глядя, бросил у крыльца велосипед и поднялся к себе на второй этаж. Там я сразу разделся и залез в горячий душ. Решив про себя, что с меня на сегодня хватит.
После душа я оделся во все сухое, и залез с книжкой на кровать, намереваясь весь оставшийся день провести здесь. Черт с ним, с ужином.
Тем временем за окном послышался первый еще такой далекий раскат грома, прерывая монотонный шелест дождя.
Все же иногда этот мир переполняет гармония.

XVIII

В старом городе теперь мало что сохранилось с тех давних пор, когда у причала толпились суденышки и баржи, а рыбный промысел был развит настолько, что даже от простых людей воняло рыбой. Сохранился разве роскошный гостиный двор, выложенный из крепкого кумачового кирпича, да несколько изысканных трехэтажных домов, с красными черепичными крышами и узорными балкончиками.
Дома эти до сих пор стояли вдоль набережной, мощенной камнем. Когда-то в первых этажах этих домов располагались кабаки, да мастерские. Теперь в большинстве из них размещались лишь непонятно чьи склады или и вовсе уже ничего.
Еще сохранилось здание старой школы. Этому зданию было лет двести, не меньше. Теперь там размещался сельскохозяйственный техникум. А в остальном уже по мелочи. Несколько еще жилых особняков, с чугунными оградами. Колоколенка, оставшаяся от церкви, да покосившаяся от времени.
Церковь эта стояла раньше в центре небольшой полукруглой площади, так же мощеной камнем. И площадь эта сохранилась до сих пор, только что заросла травой совершенно, да и самой церкви, так украшавшей ее когда-то, более не существовало.
Еще был небольшой кирпичный заводик, переделанный потом в производство фарфора и вмещающий в себя теперь остатки консервного завода, задуманного еще тем самым председателем.
Недалеко высились останки монастыря, окруженного когда-то высокой каменной стеной, да от нее теперь почти ничего не осталось. Так, земляной вал да отдельные тесанные камни, выложенные грудами по периметру.
С тех пор как основная часть города переехала в относительно новые районы, старый город поизносился совсем. Он находился как раз между новым городом и теперешним санаторием. Но в этих обветшалых домах до сих пор еще жили люди. Такие же поизносившиеся и забытые богом, как и эти осколки былого лоска.
Одним из таких людей был и старый престарый немец Гельмут. Он приехал в эти места еще до войны, налаживать производсто немецкого форфора. И все это время, пока был занят на производстве, настолько был поглощен своей работой, что ничего и никого вокруг себя не замечал. А когда производство захирело и его по старости отправили на пенсию, высокоорганизованный ум его затосковал.
Тут он и кинулся изучать историю края. Стал завсегдатаем местного архива, просиживал целые дни в библиотеке. Взялся за дело всерьез.
Ему бы вернуться на родину, да у него там и не осталось никого из родных. Да и привык он уже здесь за столько лет. Пол жизни прошло.
Образование Гельмут получил в свое время университетское, но этот его узкий срез прикладных интересов связанных с производством здорово образование это его обездвижил. Новые же данные, будучи наложенными на столь рафинированную почву его рационального мышления, образовывали довольно оригинальное понятийное пространство, дающее в свою очередь столько пищи для ума, что у Гельмута от этого чрезмерно расширялось сознание и повышалось давление. Так что он необыкновенно страдал и радовался одновременно.
Попались ему и записи о жившем в стародавние времена Пантелеймоне, подробное описание его стеклянного жилища и птицы в ухе.
Обнаружив эти записи, Гельмут пришел в страшное смятение, ибо информация эта никоим образом не входила даже в те расширенные понятийные модели, что он выстроил для себя за последнее время. Что-то здорово расходилось, а что-то напротив, совсем не сходилось. Одним словом получалась какая-то ерунда. Промучившись так несколько дней и несколько бессонных ночей, он решился на отчаянный шаг.
Стояла ранняя весна, и с утра было еще достаточно свежо. Потому кутаясь в теплое пальто и нахлобучив зимнюю шапку, он торопливо шел в сторону описанного жилища, зная, что то находится где-то именно в той стороне, недалеко от реки на живописном холме.
Миновав город и пройдя сквозь просторную березовую рощицу, уже тронутую еще такой воздушной зеленью, он вышел к подножью первого холма, попавшегося ему на пути. Там, на его вершине вполне мог располагаться дом.
Взобравшись наверх, он стал пристально изучать почву у себя под ногами, силясь отыскать любые следы от фундамента и вообще хоть что-нибудь напоминавшее собой в прошлом стеклянный домик. Но ничего подобного обнаружить ему не удалось. Зато с этого холма, он увидел следующий, еще более подпадающий под описание в древних записях, ибо располагался он еще ближе к берегу и имел более плоскую и ровную верхушку.
И вот, еще полчаса ходьбы и он взобрался на следующий холм. Там он сразу увидел выложенный замшелыми камнями фундамент некоего строения. Радости его не было границ. И даже тот факт, что он не обнаружил никаких особенных осколков, не расстроил его совершенно. С тех пор, как его по слухам разрушили матросы, прошло уже тридцать лет и за это время от стекол могло ничего и не остаться. Кроме того их могли просто растащить на сувениры. Мало ли что могло случиться с ними за такое долгое время.
И все было бы хорошо, только раз появившись, радость эта у Гельмута не проходила. Так улыбаясь он шел потом домой, улыбаясь обедал, засыпал с улыбкой на устах и просыпался потом с улыбкой. В общем, с тех самых пор Гельмут умом здорово тронулся. Все щебетал что-то свое по-немецки, хоть и должен был знать, что никто его не поймет.
— Теперь он в дурдоме живет, что по шоссе километрах в двадцати отсюда, — с каким-то даже удовлетворением закончил свой рассказ Аристарх и принялся с усердием набивать свою видавшие виды трубку коричневым табаком из огромного холщового кисета.
Я же сидел напротив него за столом в полутьме и все пытался понять, к чему весь этот рассказ мне рассказывается. Вроде никаких конкретных данных и вообще какой-либо полезной информации, но все рассказывалось именно с таким видом, будто это фундаментальное откровение, не меньше.
Я в первый раз был у Аристарха в его сторожке. Было здесь очень уютно и аккуратно. С одной стороны аскетизм и одновременно много чего по своим местам разложено и развешано.
— Ты, я вижу, не понимаешь, к чему я тебе все это рассказал? — усмехнулся Аристарх, выпуская из себя клубы ароматного дыма, — тут все дело в отношении к предмету, являющему собой некую явную или неявную цель. И чем таинственней и неопределеннее этот предмет, тем более непредсказуемой может стать окончательная на него реакция. Ведь как бывает, ожиданий и надежд много, а результата оказывается мало или наоборот. Надо быть готовым ко всему, когда ищешь неизвестно что и неизвестно где. В данном конкретном случае влияние оказалось настолько сильным, что неподготовленный человек умом тронулся, а ведь особенно и не влезал во все это дело. Так просто, заинтересовался сказками на склоне лет. Так что старайся держать голову холодной, мой друг.

XIX

Весь этот разговор состоялся после того, как я съездил к дочери председателя, и получил от нее увесистый сверток разнообразных записей председателя и его дневника. Она нашла их в одном из чемоданов, хранившемся среди прочего ненужного хлама в сарае.
Возвращаясь счастливый обратно, уже на территории санатория, я и встретился с Аристахом, который тут же затащил меня к себе, в свою сторожку. Видимо он разглядел у меня на лице какое-то особенное ожидание. Впрочем, кто его знает, что он там на самом деле разглядел.
Зато у себя в сторожке он угостил меня чаем с наливкой, а я ему в ответ рассказал историю с мерзким Ложкиным. Он, впрочем, особо моим рассказом не проникся, сказав, что Ложкина этого знает и что это больной человек.
Сегодня в оправдание вчерашнему дню погода снова стояла великолепная. Сидеть в помещении совершенно не хотелось, а наоборот хотелось находиться где-нибудь на лоне и желательно с прекрасным видом. Потому после обеда, захватив с собой основную часть документов, я отправился в парк, выискивать себе подобное тихое местечко.
Расположившись в результате под могучим и развесистым вязом с видом на реку, я вытащил записи и углубился в их чтение.
Почерк у председателя оказался в основном крупный и хорошо читаемый. Правда иногда он сбивался-таки на невнятную и мелкую очередь неотличимых один от другого знаков, но всякий раз аккуратность неминуемо брала верх. Что еще оказалось хорошо, что отдельные бумаги были тщательно отсортированы по дате и пронумерованы. Все это здорово облегчало и чтение, и восприятие информации.
Легкие облака, изредка заслоняя солнце, приносили с собой освежающие тени, а потом снова и снова светило ослепительное солнце, превращая исписанный белый лист в ослепительный прямоугольник на котором ничего не возможно было разглядеть. Приходилось то и дело от этого солнца прятаться, но оно снова и снова выискивало прорехи в кронах деревьев, следовало за мной по пятам и, то светило прямо в глаза, то начисто засвечивало очередной лист в моих руках откуда-то из-за спины.
Но чтение получилось настолько интересным, что ничего не могло меня отвлечь от этого увлекательного занятия. И если я прятался от солнца, то уже скорее рефлекторно, даже не переставая читать, практически на ощупь переползая в другое место.
Открывались мне вещи до того на первый взгляд значительные и таинственные, что я ощущал себя чуть ли не избранным хранителем какого-то единственно достоверного знания на все времена. Иные вещи были мне пока не понятны, а многие имена неизвестны, но в первой же записи об организации производства консервов упоминался некий немец, занятый в основном на производстве фарфора.
Я сразу подумал, а не Гельмут ли это. Вряд ли в этом городе обитало уж столько разных немцев. Далее упоминалось даже его имя, так что никакой ошибки быть не могло.
Оказалось, что одно время председатель и этот немец достаточно тесно сотрудничали, изобретая новые способы консервирования грибов и даже проводя совместные исследования над их новыми разновидностями. Гельмут, таким образом, явно был сведущ и в химии и отчасти в биологии. А всех этих знаний так не доставало самому председателю.
Получалось, что и Гельмут мог знать нечто большее. К сожалению, подробностей того, чем именно они вдвоем занимались, в записях не было. Упоминались лишь какие-то новые технологические стандарты и инновационные методы обработки, предложенные непосредственно этим немцем.
Вообще с определенного периода записи велись очень подробные. Упоминались экспедиции, в том числе и многодневные, расписывались все новые разновидности найденных грибов с небольшими их зарисовками. Подробно описывался каждый новый этап становления производства, включая все технологические детали этой подготовки и, собственно, запуск каждого нового продукта. События, которые не имели непосредственного отношения к производству, описывались уже в личном дневнике председателя. В записях в таких случаях стояла прямая ссылка на него.
В описании одной многодневной экспедиции указывалось на то, что на скалистом берегу одной глухой лесной реки, где они решили остановиться на ночлег, было обнаружено сооружение из камня, напоминавшее собой огромную стеклоплавильную печь. Рядом было найдено хранилище, содержащее довольно большие листы толстого необработанного стекла, более менее ровного и относительно прозрачного. Там же было обнаружено место, напоминающее собой фундамент, с горой битых стекол меж камней.
В этом месте ими было обнаружено и еще что-то особенное, но что именно я так и не понял, а само место было названо печкой Алтангэрэла. Получается тот все же в действительности пытался выстроить себе стеклянный дом.
Что там было найдено помимо печки и битых стекол, знал ли председатель заранее, что именно там находится эта печка и что непосредственно он там обнаружит помимо нее, было не известно. И более ничего об этом в записях не упоминалось. Была лишь очередная ссылка на дневник.
Но не только не оказалось в записях более ни слова о странной находке, после этого инцидента записи вообще постепенно сошли на нет. И кроме горстки сугубо технических данных и статистических сводок, никаких иных записей вскоре не стало.
Отметив про себя этот факт, я обратился к дневнику. В отличие от его рабочих бумаг, дневник в основном содержал осмысление проделанной работы, размышления на эту тему и описание событий лежащих вне рабочего процесса.
Начинался дневник с самого первого дня назначения председателя собственно председателем и поначалу содержал исключительно много его переживаний по этому самому поводу. Тут были и опасения, что не справиться, страхи, что без авторитета не будет и дисциплины. И видимо к тому были все предпосылки. Но в результате председатель нашел в себе силы поставить всех, и себя в том числе, на свое место. Потом было много эмоций, связанных с замыслами председателя организовать новое промышленное производства в рамках колхоза. Разнообразные заметки о грибах, их пользе и огромном неиспользуемом потенциале наших лесов вообще. Потом записи стали попадаться реже и более сдержанные что ли. То есть, если было что писать, он писал сколько хотел, а потом мог не притрагиваться к дневнику неделями.
Дошел я и до описания того самого похода к печке. Было их, оказывается, там всего двое. Он, да этот Гельмут. Видно здорово они сошлись на этих своих грибных делах. Судя по сдержанному языку, сама по себе находка не вызвала в председателе никакого удивления, будто он знал, куда шел и что искал. Но с другой стороны стиль его записей был в принципе уже настолько сдержанный, что утверждать что-либо наверняка было сложно.
И опять упоминался здесь Алтангэрэл и его монументальное сооружение, но без каких либо намеков. А потом была странная фраза о том, что, наконец-то, он обнаружил недостающее звено. И все. Далее записи прерывались и здесь.
Все шло к тому, что именно там он и нашел свои фиолетовые грибы. Ну или, что там скрывается под ними на самом деле. И что все это возможно как-то связано со стеклянным домиком Алтангэрэла и с ним самим.
Погруженный в осмысление прочитанного, я провалялся так чуть ли не до самого ужина. Да и опомнился совершенно случайно. И по дороге к столовой я все думал обо всем этом, но что теперь со всем этим делать, придумать пока не мог.
С одной стороны все это было похоже на чью-то мистификацию, дурную шутку, выдумку. А с другой стороны, три человека причастные ко всей этой истории, так или иначе, потеряли рассудок. А это уже не очень похоже на банальную выдумку.
Кто еще был участником этой истории? Не замешан ли здесь и сам Аристарх? Уж больно много он знает. Впрочем, я не удивлюсь, если все население этого города так или иначе участвовало во всех этих грибных тайнах и загадках. И кто знает, что именно они там выпускали под видом грибных консервах.

XX

На следующий день, поднявшись необыкновенно рано, я долгое время метался без дела, совершенно не зная, куда себя еще деть. Так что когда после завтрака людей стали собирать на экскурсию по реке, я как-то незаметно и неожиданно для самого себя прибился к общей группе.
Экскурсии эти случались раз в неделю на небольшом прогулочном теплоходе, и одну такую экскурсию я уже пропустил. К слову это был единственное прогулочное судно в городе, изо дня в день одиноко простаивающее у пристани.
Вообще-то я не любил экскурсии, избегая любого возможного общества и предпочитая исследовать достопримечательности самостоятельно. Но, во-первых, я так ничего толком и не придумал, что делать дальше, а просто так шляться в хорошую погоду вокруг санатория надоело. А во-вторых, до предприятия каких-либо дальнейших действий мне необходимо было поговорить с Аристархом, но его со вчерашнего дня нигде не было видно. А опыт подсказывал, что искать его специально совершенно бесполезно. В-третьих, я про себя решил, что объективные исследование местности и должны быть таковыми, а именно многогранными. Кто знает, что я могу встретить в подобном путешествии по реке или с кем встретиться?
В данном случае ожидания меня не обманули. Первым делом, лишь только я не спеша пробрался на борт судна, я лицом к лицу столкнулся с Аристархом, который, как выяснилось, тоже решил развеяться и прокатиться на корабле.
Так что не стоит бояться делать то, что только кажется тебе правильным в настоящий момент. Хотя бы потому только, что иных моментов и не бывает, а пути господни все одно неисповедимы.
Теплоход направлялся вверх по реке, в самую глухомань, где уже точно никто не жил и ничего кроме лесов и болот не находилось. Кстати, как мне успел поведать Аристарх, именно там, выше по реке располагалась та самая долина трех рек. В этом месте в нее впадало три речушки, текущие с далеких, невидимых отсюда гор. И именно на одной из них Алтангэрэл скорее всего и пытался построить свой стеклянный дом.
Не то, чтобы Аристарх знал наверняка где, но судя по описанию, больше и негде. Левый берег реки был высоким и продолжал постепенно подниматься куда-то в дальние дали, и более-менее различимых рек в тех местах вроде не существовало. Ниже по течению места были, чем дальше, тем более заселенные. Где уж там искать такое, чего больше нигде не бывает. Так что долина трех рек в очередной раз оправдывала свою сказочную сущность.
После первого же поворота реки город безвозвратно исчез из вида. Лишь по левому борту еще какое-то время тянулись поселения монгол и их лошадиные выпасы. Но вот случился еще один поворот, и уже последние постройки исчезли из вида, и по берегам потянулся один лес и ничего больше.
Мы сидели с Аристархом на верхней палубе, и, любуясь живописными берегами, попивали горячий крепкий чай с восхитительными бубликами. Помимо нас здесь наверху сидело еще человек пять, точно так же попивающих чай и глазеющих по сторонам. Теплоход плыл по самой середине реки и по ровной зеркальной ее глади за кормой расходились к берегам длиннющие и прямые усы. Вид на эти усы был сам по себе впечатляющий. А кроме нашего корабля более не было видно ни единой, даже самой захудалой лодчонки.
— Такая погода и не одного рыбака на лодке. Даже странно, — в раздумье проговорил я, оглядываясь по сторонам, — казалось бы, здесь и делать особо нечего, только рыбу и лови. Но нет. Я здесь вообще кроме байдарочников лодок особо не видел.
— И правда, рыбаков на лодках почти нет, — согласился Аристарх, — потому как был у нас самый настоящий рыбак, всем рыбакам рыбак. Такой мастер, что против него у других никаких шансов не было. Вот только уплыл один раз с утра на рыбалку, да и не вернулся. Ибо, как говорят, выловил он всю причитающуюся здешним людям рыбу и даже перебрал малость. И за жадность речной бог его и забрал к себе на самое дно. Так вроде никто и не верит, а рыбу ловить на лодках большинство боятся. Разве с берега потихоньку, да и то не часто.
— Забавная история. Надеюсь, этот рыбак с председателем дружбы не водил? — спросил я больше в шутку.
— Честно говоря, я даже не знаю. Но это можно будет выяснить. Я хорошо знаком с одним из его бывших друзей, — серьезно ответил Аристарх, откусывая бублик и запивая его чаем.
Я с недоумением на него посмотрел, пытаясь понять, действительно ли он настолько серьезно воспринял мой вопрос, или это все же ответная шутка.
Но лицо Аристарха оставалось непроницаемым, он то и дело откусывал бублик и запивал его чаем, и в этих повторяющихся движениях он будто впал в непреодолимую какую-то прострацию.
— Скажи мне, пожалуйста. А ты сам не был знаком с председателем или хотя бы с немцем этим? Сам-то ты не пытался искать волшебные грибы, один или еще с кем-то? — заинтересованно спросил я, внимательно его при этом разглядывая.
Я подумал, что теперь или никогда я должен был узнать у Аристарха правду. Я должен был узнать степень его личной заинтересованности или незаинтересованности в этом деле. А заодно, возможно, и новые подробности, касаемые председателя.
— Ты хочешь спросить у меня, откуда я сам обо всем этом узнал? — невозмутимо спросил в ответ Аристарх, — дело в том, что в то время, когда председатель был председателем, я работал в его колхозе сторожем. И многое я просто видел своими глазами. Еще что-то слышал от других. Но сам я не предпринимал попыток выяснить больше. Видишь ли, мне это не интересно. Я человек изначально верующий, мне в этом смысле наверное проще. Но тебе советовать не берусь, хотя и сомневаюсь, что внутри тебя имеет место настоящая пустота. Опустошенность разве. Настоящая пустота либо убивает человека, либо делает его сильнее и чище. Ты думаешь к чему тут все эти стеклянные дома? Мне кажется, чтобы свою внутреннюю сущность отсечь. Очистится. Себя самого, живущего в этом стеклянном доме, изнутри свети на нет. Дабы через эту пустоту внутри себя будто бы обрести внеземную благодать. Только путаница у людей с благодатью, да и с пустотой. Очень часто они путают даже эти, казалось бы, противоположные понятия. Идут, ползут из последних сил, а не знают куда и зачем. Всю жизнь на алтарь кладут, а и не знают ради чего. Это конечно только мое личное мнение. И не мое дело кого-либо в этом смысле судить. Просто я хочу, чтобы ты понял мое отношение ко всему этому. А дальше дело твое. Ты, небось, уже собрался разыскивать печь Алтангэрэла? Да и бог тебе в помощь. Иногда, чтобы по-настоящему разобраться в себе, приходится наделать сперва массу ошибок, да иначе и не получается. Сомнительно, чтобы истина могла быть сосредоточена в каком-то одном месте, в какое-то одно время и только для того, кто окажется в этом конкретном месте в это самое правильное время. С другой стороны, что я знаю о жизни, и что я знаю об истине.
Я с восторгом посмотрел на Аристарха, все так же задумчиво поглощающего бублики. Что ни скажет, все бесподобно. И как говорит, медленно, веско, красиво — заслушаешься.
— В любом случае, спасибо. Мог бы и не отвечать вовсе. С тебя станется. Возможно, я и ошибаюсь, мне не в первой, но теперь я должен дойти до конца сам. Каким бы он, этот конец, не оказался. Мне стало трудно кому-либо верить до конца, и может это моя главная проблема. Честно говоря, я до сих пор и не думал отправляться на поиски этой печки, но теперь мне кажется, что это правильная мысль. Возможно также, смысл для меня не в самих этих вещах или знаках, а в самом перемещении. Так что в каком-то смысле я просто хочу разобраться в себе, в своей пустоте, в своих желаниях. А там уж видно будет. Я просто хотел понять, что дальше, и ты, может даже против своего желания, дал мне дельный совет.
На это Аристарх лишь с интересом посмотрел на меня, усмехнулся и в очередной раз откусил свой бублик, запивая его чаем.
Меж тем мы заплыли уже достаточно далеко. Река петляла то налево, то направо. Появились небольшие островки у самого берега, а течение вроде бы стало сильнее.
— Сейчас по левому борту будет первое устье. Километров через пять второе. Дальше третье. Три небольшие речушки. Эти реки потом расходятся друг от друга, но не сильно. Они все текут по одной и той же долине с дальних заснеженных гор. Так вот, скорее всего на одной из них. Вперед, — весело молвил Аристарх, — теперь ты знаешь путь. Только по реке плыть не рекомендую. Лучше пешком. Речки эти порожистые, все одно на лодке не пройдешь.
Действительно скоро на левом берегу показалось отчетливое устье небольшой речушки. Только тут наш теплоход начал неуклюже разворачиваться и потихоньку пошел обратно. Видно выше река здорово сужалась, и развернуться там было бы уже не просто.
— Неужели я пойду искать эту печку? — лениво думалось мне, — в том смысле, что надо идти до конца. Не смотря даже на то, что это не что иное, как авантюра. А с другой стороны, что меня держит?

XXI

Каждый день в санатории непременно начинался с зарядки, которую я непременно игнорировал. С самого утра начинала играть противная бодрая музыка, а перед крыльцом собиралась жалкая горстка пожилых, и не очень, обитателей санатория.
В основном приходили постояльцы женского пола. Потом, в течении двадцати минут, а то и дольше, они хаотично размахивали руками и ногами, приседали и в завершение бегали по кругу.
Заставить себя пойти туда я не мог. Для меня это было изначально чем-то патологически противоестественным. Впрочем, последнее время противоестественным для меня было практически все. Все, что находилось вне меня. А с тех пор, как я решил, что внутри меня ничего ценного не осталось, получается, что и эта часть меня для меня самого становилась противоестественной.
Все равно, заставить себя пойти на зарядку, было выше моих сил. Быть настолько социально адаптированным у меня никак не получалось. Так что продолжать мои поиски чего-то такого, неизвестно чего, просто-напросто необходимо. Иначе я так и буду болтаться ни внутри, ни снаружи, в вечно подвешенном состоянии.
Это как минимум неудобно, болтаться так без всякой почвы под ногами. Поэтому надо использовать все доступные мне варианты, даже метафизические. Я просто хочу, наконец, обрести свое право на самоопределение. Не так уж много, как будто.
Для начала, мое желание не ходить на зарядку тоже было в известной степени самоопределением, и потому с этим своим желанием я всячески отказывался бороться, не смотря на все понукания главного врача. И вообще, когда желаний остается мало, их надо всячески лелеять и исполнять по мере возможности, если конечно они не противоречат общепринятым нормам и уголовному кодексу. А при потере самоопределения, будь то его внутренняя или внешняя область, желания исчезают как-то сами собой. Так что если уж мне захотелось разобраться с председателем и его грибами, во что бы то ни стало, следовало это сделать. Хотя бы во имя этого самого самоопределения и поощрения собственных желаний.
Я уже здорово запутался в этих своих рассуждениях, но что-то здравое в них, однако, промелькнуло. Только вот что именно?
И еще, я очевидно нуждался в светлой и позитивной идее. Особенно после того как я вчера внезапно осознал, — подспудно я понимал это уже давно — что мне нет пути назад в ту мою прошлую жизнь. Теперь мне необходимо было выстроить хоть какую-то новую грань отношений с тем, что меня окружает.
Это было, в общем, даже забавно, ибо от прошлого я так или иначе хотел отказаться, будущее не признавал, а настоящее не могло мне предложить ничего лучшего, чем вереницу нелепых историй и загадок. И все это происходило вокруг меня на фоне достаточно унылого и убогого жизнеустройства местного населения, прозябающего, как казалось, вообще вне какого-либо времени и вне каких-либо желаний.
Все вопросы, в конце концов, имеют свои ответы, но каждому ответу свое время. Вопрос может уже и есть, а ответа на него пока не существует. И все усилия по его поиску могут оказаться тщетными до тех самых пор, пока всего лишь не придет его время. Пока он не взойдет внутри тебя ростком, не созреет, не достигнет своего окончательного расцвета. Ибо природа его была изначально вегетативная.
Впрочем, какой вопрос, такой и ответ. Все вопросы, ориентированные на будущее время, предполагают вегетативные ответы. Мало кто сможет конкретно определить себя там, где его еще нет, если он хоть немного отдает себе отчет в том, что пространственные и временные линии вовсе не обязаны сходиться в заранее ими определенной точке. И тот факт, что ты сейчас находишься именно здесь, вовсе не означает, что ты будешь здесь находиться, к примеру, и завтра.
Одним словом, внутренне я уже готовился к предстоящему путешествию. В остальном Аристарх мне обещал помочь со всем необходимым. И что бы я без него делал? Без него я уж точно не влез бы во всю эту историю. Так что в том, что со мной происходило, была отчасти и его вина. Таким образом, я негласно приобщил его в свой заговор, и мне, хоть и чуть-чуть, но стало легче.
И теперь, этим ничем не примечательным утром, я шел к нему в сторожку, чтобы пройти инструктаж и изучить местные карты, которые у него имелись в большом количестве. Необходимо заранее определиться с маршрутом, пусть даже примерно. Ну и обсудить заодно всяческие детали. Их этих деталей всегда больше чем всего остального. Все-таки Аристарх, как коренной местный житель, знал об этих местах практически все. Любой его дельный совет в этом предприятии мог бы здорово облегчить мне жизнь, когда никого рядом со мной уже не будет.
Пока мы сидели, разглядывая старые пожелтевшие листы исписанные и изрисованные вдоль и поперек знаками и линиями, на улице пошел тихий летний дождик. Такой тихий, что мы и не услышали бы его, кабы я не посмотрел случайно в окно.
Аристарх подготовил для меня довольно большой рюкзак. Старый рюкзак, брезентовый, весь в заплатках, но его и не жаль если что. В нем уже находились: легкая одноместная палатка, моток длинной и прочной веревки, дождевик, пара резиновых сапог, мятый котелок, весь покрытый сажей, ну и всякая прочая походная мелочь. Еду, обычно употребляемую в походе, он тоже достал. В основном это были макароны и хлеб. Ну еще пара банок тушенки, невнятный суповой концентрат, чай соль и сахар. Еще он раздобыл для меня достаточно компактный спиннинг со всем необходимым и компас.
Получился почти профессиональный походный комплект, и я моментально почувствовал себя настоящим первопроходцем. И это притом, что я уже сто лет не ходил ни в какие походы. Разве еще со студенческих времен остались кое-какие воспоминания. Да и те все больше радужно отвлеченные.
В таком деле самое главное, это правильный настрой и достаточная физическая подготовка, а остальное как-нибудь приложится, по ходу дела. Вообще самым сложным моментом во всяческих подобных вылазках для меня были сборы, все эти укладывания вещей в последний момент с исписанными и перечеркнутыми списками в руках. Не люблю я всех этих приготовлений. Хорошо, что большую часть всех этих неприятных для меня дел Аристарх успел сделать еще до моего прихода. Мужественный человек! А еще он пожертвовал мне небольшую бутыль со своей настойкой. Как он сказал, для поднятия духа.
С одеждой было еще проще. Пойду я в том, что уже потеряло для меня свою первоначальную ценность. Подобные вещи как раз превалировали в моем гардеробе.
Хуже всего было то, что спрогнозировать, насколько долгим окажется мое путешествие, было невозможно. Как я понял, я мог отыскать это место чуть ли не в первый же день, а мог проходить в его поисках и неделю.
Потом, дабы отбросить ненужные сомнения и сгладить пустые переживания, мы до самого ужина пили наливку, рассуждая о том, какая может быть погода в ближайшие дни. В первый раз за все время Аристарх не мог сказать ничего определенного, что уже внушало мне некоторые опасения. Но наливка разгоняла и эти внезапные страхи, заставляя смотреть в будущее с оптимизмом.
В этом смысле я жалел только об одном, что наливки этой у меня до неприличия мало, а оптимизма, скорее всего, потребуется много.
За ужином я снова увидел Ложкина. Тот сидел через пару столиков от меня и рассеяно поедал омлет. На меня он даже не посмотрел. Выглядел он вообще каким-то расстроенным и усталым. Вот ведь, довел себя сам до ручки. Мне даже стало его немного жалко. Если у него внутри и была пустота, то он явно не знал, что с нею делать. Не каждому такая ноша по силам. Это ведь как черная дыра внутри человека. Она засасывает в себя абсолютно все, не оставляя ничего взамен. И аппетит ее не знает предела, так что когда не остается ничего другого, она начинает засасывать уже самого человека. Если только он не переключит этот ее безграничный аппетит на что-то другое, если не научиться замыкать ее на саму себя.

XXII

Я шел уже около часа, пробираясь по нехоженому лесу вдоль первой реки. Свой велосипед я оставил далеко позади, там, где довольно приличная тропа, выбравшись на ее берег, неожиданно там же и закончилась.
Еще час назад, выехав на небольшую полянку с приличным пляжем и со следами от кострища, я сразу понял, что дальше мне придется идти пешком. Впечатление было такое, что вдоль реки никто и никогда не ходил, и эта полянка была последним местом, куда еще осмеливались заходить местные жители.
Недолго думая, я спрятал велосипед в кустах, так, чтобы его с тропинки особо не было видно, и потихоньку побрел вверх по течению, то и дело, осматривая противоположный берег реки.
Из санатория же я выехал ранним утром, еще до завтрака. Только-только рассвело, и вдоль дороги висел плотный утренний туман. Я моментально докатил до города, который по такому времени еще мирно спал, за исключением, правда, редких и призрачных пенсионеров, уже ковыряющихся у себя на грядках.
А потом город так же скоропостижно закончился, и дальше я поехал уже через сплошной лес, прерывающийся разве редкими болотцами, да небольшими опушками. Дорога постепенно становилась все хуже и хуже, пока совсем не иссякла в бесконечных отворотах направо и налево. А мне надо было ехать прямо и только прямо. А прямо был один только лес и ничего кроме леса.
Еще через какое-то время от дороги осталась лишь еле заметная лесная колея, да и та скоро сошла на нет. Осталась лишь та самая утоптанная тропинка, постепенно спускавшаяся куда-то вниз, в еще заполненный остатками тумана просторный бор, к затерянной где-то там в этом девственном лесу реке. Потом полчаса почти горнолыжного спуска и я, наконец, добрался до цели.
И вот теперь я просто шел по лесу пешком, стараясь не терять речки из вида. Берега у нее оказались довольно высокие, но то и дело приходилось обходить заболоченные места, а иногда даже пробираться, прыгая над самой водой по камням, минуя особенно непролазные заросли. Но каждый раз, спускаясь в очередную низину, приходилось снова и снова неминуемо карабкаться вверх.
Лес вокруг меня в основном преобладал хвойный, состоявший все больше из огромных елей и лиственниц. Но на самом берегу, особенно на открытых его участках попадались и одинокие сосны. В целом лес оказался достаточно чистый без завалов и буреломов. Идти по большей части было легко и даже приятно. И это еще при полном отсутствии тропинок. Если кто-то и ходил здесь раньше, то разве случайно и уже давно. Меж тем расстояние от города до речки было вполне доступное, каких-то тридцать километров, не больше. Ну, еще я прошел вдоль реки максимум километров пять, а словно бы попал уже в самую глушь, и нет совсем никого, ни души, на многие километры вокруг.
Погода, слава богу, стояла отличная. Светит солнце, птицы поют, снизу речка шумит на перекатах. Аристарх оказался прав, на лодке здесь было бы не пройти. Еще на байдарке туда-сюда, но и то, пришлось бы ее постоянно перетаскивать волоком через камни. Да и сама речка была не широкая, всего метров десять. Хотя попадаются и широкие разливы, но не часто. И очень много каменистых перекатов.
Вообще места здесь очень красивые и пока я совершенно не жалел, что отправился в это путешествие. Одному конечно не очень-то весело, да мне не привыкать. А ведь еще утром, когда я, проснувшись, спускался по лестнице с рюкзаком, меня одолевали предательские мысли послать все к чертовой матери и остаться в санатории. Но утром у меня обычно всегда так.
Я всегда подозревал, что с утра прямо-таки противоестественны любые движения, а тот, кто по собственной воле пропагандирует активные действия, либо делает это осознанно вопреки природе, либо у человека хроническая бессонница, либо он приехал из каких-то таких мест, где только по утрам и кипела жизнь.
Очередной раз спустившись в очередной овраг, возникший на моем пути, по которому пролегало русло очередного ручья, впадавшего в речку, и продравшись через заросли молодого березняка, я поднялся на очередной холм и огляделся. Все эти овраги и холмы, непрерывной чередой следующие друг за другом, здорово уже сбивали меня с толку. Я переставал соображать, сколько я, таким образом, прошел времени или, как много преодолел пространства. Не было никаких ориентиров, только бесконечные корни с камнями под ногами, и бесконечно текущая река справа от меня.
Я вытащил сигареты и закурил. То, что у меня не было часов, оказалось очень и очень плохо. Я не ожидал, что столкнусь с такой проблемой. Если там, среди людей и среди одних и тех же движений без часов можно было легко обходиться, то здесь наступала полная дезориентация. Мне казалось, что прошло уже бог знает сколько времени, а судя по солнцу, всего ничего. Особенной какой-то усталости тоже вроде не было, но было утомление скорее чисто психологическое. Попасть так сразу в совершенно по-другому устроенное место, в череду каких-то по-другому повторяющихся других вещей. Я слишком живо все воспринимал, слишком много ждал от каждого нового поворота, подъема и спуска и здорово устал от всех этих ожиданий, натыкаясь, раз от раза, на все тот же лес.
Если бы я просто гулял без какой-либо цели, занимаясь исключительно отвлеченным созерцанием, я, возможно, получал бы исключительно положительные эмоции. Но теперь, находясь в состоянии поиска, в состоянии постоянного ожидания, я начинал здорово уставать без видимой на то причины.
Я подошел к обрывистому берегу и пнул камень, лежащий с самого края. Он полетел дугой в реку и плюхнулся там, чуть ли не посередине, выдав громкий бултых и множество, вложенных друг в друга, расходящихся кругов, тут же подхваченных течением и моментально унесенных из вида.
Солнце было почти в зените. Ну, может быть еще не совсем. Значит теперь что-то между одиннадцатью и двенадцатью утра. А если так, то я иду уже часа два, как минимум. Самое время немного передохнуть. Отдохнуть от этого мелькания, постоять, посидеть, только какое-то время никуда не идти.
Этой ночью мне приснился сон, в котором я тоже отправился на поиски стеклянного домика. Так бывает, когда все мысли пронизаны чем-то одним, когда тебя долго что-то по-настоящему беспокоит.
Я даже как будто проходил по тем же местам, что и сегодня. Но во сне все было совершенно иначе, как всегда, более скомкано, что ли. Там я слишком быстро нашел что-то такое, что могло бы быть моей целью. Но и устал будто бы ничуть не меньше, чем за несколько часов ходьбы. Только то, ради чего я шел, я, будто, и не увидел. Вернее не понял, что это такое на самом деле. Ведь я крайне смутно представляю себе, как он должен выглядеть. Может я его и видел там во сне, а он был словно невидимый. Стекло, оно ведь может быть абсолютно прозрачным. Стеклянный домик, он вроде и есть, а с другой стороны его словно и нет.
Поднялся небольшой ветерок и сразу зашумел листвой, зашуршал вокруг меня хвоей. Все вокруг моментально пришло в движение и сразу немного изменилось, будто я в очередной раз оказался совсем в другом месте.
Вроде и река все та же, и берег тот же, а лес вокруг словно выворачивался наизнанку, пытаясь приоткрыть мне какую-то скрытую часть себя, что-то еще более настоящее, совершенно другое. Да только, то ли я был слеп, то ли у него это плохо получалось, но нового не открывалось ничего. И теперь все лишь бесконечно менялось перед глазами, с ветром или без ветра. Потом налетело облако и погрузило все в легкую зыбкую тень.
Я закурил следующую сигарету, окунувшись словно в какое-то гипнотическое состояние. Я не мог оторвать своего взгляда от всего, что меня теперь окружало. От всего сразу. Я словно погрузился куда-то или во что-то бесконечное и неведомое, перед чем все остальное сразу невольно померкло.
Но что это? Что это такое? Это будто непередаваемо ни словами, ни мыслями. Или я ненароком вздремнул всего-навсего? Но вот он дым, что я выпускаю изо рта, вот моя рука, держащая сигарету, вот небо, река. Я не просто так стою и курю здесь в лесу, я перемещаюсь куда-то с некоторой целью. С некоторой целью?
Я словно не мог теперь до конца погрузиться в смысл будто знакомых слов. В смысл слов. Я пробую их на вкус и не чувствую вкуса.
Некоторая цель? Что есть такое некоторая цель? В том смысле, что какая-то? Я ведь вроде знаю, какая именно. Я ищу стеклянный дом, ну или то, что возможно когда-то им было. Печь эту, что построил монгол. Все это должно быть где-то здесь. И довольно об этом думать. Не хватает еще спросить себя снова, зачем.
Я спустился к реке и тщательно умыл лицо ледяной водой, потом зачерпнул рукой и попробовал на вкус. Словно родниковая вода, легкая и приятная. По крайней мере, я сразу пришел в себя. Я отдохнул и снова могу идти дальше.
Ветер время от времени налетал очередным своим порывом напрямую сквозь лес, шевеля кронами деревьев так, будто какой-то неведомый зверь ломиться через чащу. На какой-то миг мне даже становилось не по себе.
Теперь я отчетливо понял, что перешел границу того и этого мира. Теперь я был значительно дальше от цивилизации, от всех этих людей понимающих, чем еще пять минут назад, оставаясь на том же самом месте. И я чувствовал, что я на верном пути.

XXIII

Маринуясь в своем офисе еще какой-то год назад, пребывая в сентиментальном настроении, я часто задумывался о том, что могло бы кардинально изменить мою жизнь. Я пытался представить себе что-то такое, что привнесло бы в меня смысл и веру. Абсолютно новый смысл, и искреннюю веру. Так, чтобы можно было ради этого чего-то идти до конца, оставив без сожаления все остальное где-то далеко позади. Но оперируя вещами конечными и обыденными, я раз от раза заходил в тупик.
Меня держала эта моя сущность, зажатая во мне самом. Я просто не мог вообразить ничего по-настоящему мне не принадлежащего. Ничего, существующего вне меня и вне моего знания о нем.
Когда очень долго повторяешь одни и те же слова, двигаешься в одну и ту же сторону, делаешь одно и то же, атрофируется сама способность ощущать внешний мир во всей его полноте и себя как часть этого настоящего мира. И тогда только кажется, что ты абсолютно адекватен, но при этом начинаешь воспринимать бесконечную сферу окружающей жизни, как вполне ограниченную пирамидку с самим собой на вершине. И это еще в лучшем случае. Так почему бы в ответ не сделать наши стены прозрачными? Прозрачными, и в том и в другом смысле. Надо хотя бы иногда проводить время в стеклянном домике, отсекая свою сущность, отрывая себя от оболочки своей повседневности. Хотя бы, чтобы просто оглянуться. Вылезти наружу из себя самого и осмотреться.
А ведь я один из миллионов других, таких же, как и я, ежедневно, ежечасно, всеми своими устремлениями и профессиональными навыками погружающихся все глубже в мертвую осыпающуюся почву, словно кроты в поисках будто бы счастья, благополучия и успеха. И весь остальной необъятный мир становиться для нас в очередной раз недоступным.
И хотя аналогия довольно грубая, и я могу отчасти ошибаться, но что-то такое происходит с человеком. И с каждым годом все сильнее и глубже погружается он в подпространство самого себя вывернутого наизнанку.
А ведь есть что-то еще, что-то совсем другое. Что-то значительно более важное и более ценное, только почти не определимое. Хотя форма здесь и не важна, даже если она есть. Не форма важна, а скорее концепция. Концепция поиска. И тут уж хоть черт с рогами или фиолетовые грибы.
Каждый день я в полусонном беспамятстве опускался в метро и долго ехал под землей не в состоянии отслеживать, куда я перемещаюсь на самом деле и зачем. И со мной в одном вагоне, в одном поезде десятки, сотни других людей. Чужих, но объединенных одним этим слепым перемещением.
Иногда меня в этой связи даже охватывала некая эйфория. Нестись так в темноте, будто в другой конец космоса. Какой запас нерастраченной энергии и все в полной темноте!
Теперь я в качестве компенсации хочу жить в стеклянном домике. Да так, чтобы все время было светло и без всякого электричества.
А потом каждый раз все будто бы выходят на поверхность. А там светло, или тоже темно, если зима, неважно. Этот свет не окрыляет. Вокруг слишком много закрашенных стен, каменных стен. Застоявшийся воздух. И слишком много людей продолжающих даже на свету перемещаться в том самом бесконечном поезде на край бесконечной вселенной в той же кромешной тьме. И когда понимаешь, чувствуешь это, так хочется сойти с этого поезда, потому что иначе здесь никогда и ничего не произойдет.
А ведь я был и есть будто бы один и тот же. И здесь сейчас на этом берегу реки под бесконечным синим небом, и там, год назад в своем офисе, два года назад в своем офисе, пять лет назад в своем офисе, и так далее, почти до самого рождения. Мне иногда казалось, что я и родился в офисе. А ведь до офиса в совершенной другой той моей жизни я тоже был я и никто больше.
Неужели я не меняюсь, вне зависимости от того, что происходит со мной, вне зависимости от того, что происходит вокруг меня? Тогда, тридцать с чем-то лет назад, я был такой же, какой я теперь на этом берегу реки? Звучит неправдоподобно. Что-то во мне не менялось это точно, но многое менялось определенно. Отмирало и зарождалось, а потом, наверное, уже только отмирало. Моя физическая форма уж точно изменилась.
Но теперь сейчас здесь я впервые вдруг почувствовал себя кем-то совершенно другим. Так неожиданно и внезапно. Будто у меня и впрямь не было никакого прошлого, которое можно было бы вспоминать, сравнивать с настоящим, проводить аналогии. Может быть я уже в стеклянном домике?
Он же почти невидим. И вот я шел-шел и незаметно зашел в него и отсек свою внутреннюю сущность и лишился своего прошлого, оставаясь лишь здесь и сейчас. И все остальное было словно не со мной. Даже сегодняшний утренний санаторий. Даже Аристарх, кот Крысин и этот несчастный Ложкин. Даже монголы с их предводителем Наранцэцэгом или Ундесом.
Уж не знаю как вернее, называть человека именем, которым он сам себя называет или тем, каким его назвали другие.
Все мое прошлое теперь было словно покрыто пеленой, все кроме этого берега и этой реки, шумного леса вокруг меня и этого бездонного неба над головой.
Одним словом, если я когда-либо и был готов к самой большой авантюре в своей жизни, к абсолютной смене всех своих ориентиров, то это непременно теперь. Я словно бы окончательно и бесповоротно свернул со своего пути. Словно теперь я был под кайфом, или же абсолютно пьян. Я готов был искать и, самое главное, готов был найти стеклянный домик, как еще никогда раньше. Теперь я уж точно вышел из поезда. Двери закрылись, и он со стуком отъехал на другой край вселенной, но уже без меня.

XXIV

Есть пока не хотелось, питьевая вода была в буквальном смысле под рукой, так что ничто не мешало мне двигаться дальше. Опять овраги сменялись болотами, холмы скалистыми обрывами. Но теперь я уже не боялся увидеть то, что искал. Отчасти мне по-хорошему стало все равно. Просто будь что будет и все тут.
С высокого берега, сквозь прозрачную воду хорошо просматривалось каменистое дно реки. Вода была до того прозрачной, что было видно каждую песчинку, каждый камушек. В струях и водоворотах резвились стайки рыб, поблескивая серебристыми боками. А в лучах солнца вся река превращалась в одно сплошное живое серебро.
Часа через два непрерывной ходьбы я снова остановился отдохнуть. В этом месте река протекала через небольшое озерцо, а берег выступал в него живописным каменистым мысом. Хорошее место для рыбалки. Собрав спиннинг, я покидал его вдоль берега и на десятый заброс неожиданно для себя вытащил небольшую щучку. Рыбу тащить с собой не хотелось, потому я решил ее приготовить немедленно. Кроме того, судя по солнцу, было как раз время обеда. Организовав костер, я водрузил на него котелок с водой и уселся на берегу чистить щуку.
Поверхность озера была покрыта листьями кувшинок, а берега заросли камышом. Из воды тут и там торчали огромные камни, так что, судя по всему, здесь было не глубоко. Над поверхностью порхали стрекозы и какие-то жуки. Самая, что ни на есть, благодать переполняла природу. А может именно оттуда она и появляется раз от раза?
Как долго я собираюсь идти вдоль этой реки? Ведь искомое место вовсе необязательно находиться на ней. Есть еще вторая и третья река. Но когда именно надо сказать себе стоп и перебираться на другую реку? И вообще, сколько я уже прошел километров? Аристарх что-то говорил про какие-то скалы. Что как только я до них доберусь, можно будет с этой реки уходить на следующую.
Я достал карты и принялся их изучать, предварительно закинув рыбу в кипящую подсоленную воду. Провозившись какое-то время с масштабом, я наконец обнаружил то самое озерцо, на котором теперь находился. Прошел я, как и следовало ожидать, километров пятнадцать, может чуть больше. Скалы, про которые говорил Аристарх, значились на карте еще километров через двадцать. То есть в лучшем случае я дойду до них к вечеру, и, независимо от результата, останусь там ночевать. Далее на многие километры простирались болота, так что туда мне пути не было. По крайней мере, наступила какая-то ясность.
Когда солнце уже садилось, я все еще шел, а скалы так и не показывались. К вечеру я здорово проголодался. И даже съеденная за обедом щука, никак не давала о себе знать. Видимо переваренная, она уже растратила всю свою пищевую ценность. Я лишь пару раз за эти несколько часов останавливался, чтобы глотнуть воды и покурить. Двадцать километров по лесу без дороги и даже без тропинки растянулись для меня как все пятьдесят, а то и сто.
Времени было часов девять. Самое время подумать о привале, ибо и так получалось слишком много для первого дня. Но останавливаться, совсем чуть-чуть не дойдя до цели, казалось мне малодушием.
И вот, когда я уже готов был сдаться, за следующим изгибом реки и очередным подъемом, сквозь редкий здесь лес, росший в сплошном белом мху, я увидел нагромождение скал, простирающееся почти сплошной грядой с обоих берегов реки налево и направо, словной стеной преграждающей мне путь дальше. И только в том месте, где протекала река, в этой сплошной стене зияла прореха, словно щель между зубами. Берега в этом месте обрывались высокими скалистыми утесами, и там между ними в белой пене бился внушительный водопад.
Место выглядело неправдоподобно идиллически. В таком месте могло произойти все что угодно. Как-то сразу чувствовалось, что здесь, словно не существует никаких пределов и преград, кроме, собственно, этих скал. А дальше за ними будто бы пролегало какое-то совершенно иное измерение. Тридевятое царство. Все равно как если бы стоять на самом краю вселенной.
И стоя теперь на этом краю, я с облегчением скинул рюкзак и вытащил сигарету, медленно осознавая, что на сегодня я выполнил задуманное. Потом несколько минут я просто стоял, курил и разглядывал скалы, словно привыкая к их здесь присутствию.
Место для ночлега нашлось совсем рядом на поляне, расположенной почти у самого подножия скал. Впрочем, уже здесь берег был так высок, что река текла, словно в глубоком каньоне.
Солнце садилось где-то с той стороны четко очерченной на светлом еще небе скалистой гряды, и моя поляна уже была погружена в царство теней. Исследовать что-либо не было ни сил, ни желания, я здорово устал, да и опасно было шляться по неизвестным скалам практически в сумерках. К тому же здорово хотелось есть.
Вскоре на поляне красовалась маленькая, но уютная палатка, а недалеко от нее пылал костер. Потом еще одно движение и над огнем повис котелок с водой. Пусть будут макароны. По крайней мере, быстро и просто. А потом сделаю чаю. Только чтобы быстрее.
Быстрее, быстрее. Я чуть не уснул с этой мыслью, убаюканный потрескивающим пламенем, лежа на мягком мху, как на диване. Но зашипевшая на углях вода все же вернула меня к реальной действительности. С огромным усилием оторвавшись от своей подстилки, я кое-как закидал макароны в воду и поднялся, от греха подальше. И пока макароны варились, я сходил на берег реки, слушая, как совсем рядом гулко шумит падающая с высоты вода. А небо над черными скалами было золотисто оранжевого цвета. Что и говорить, место здесь было фантастическое.
Потом, уже засыпая, насытившись и напившись чаю, я размышлял о том, что буду делать завтра. Хотя тут и размышлять было не о чем. Если я ничего здесь не найду, то перебравшись через речку, мне надо будет идти вдоль этой гряды до следующей реки. До реки под номером два. И идти мне придется, наверное, целый день. Километров тридцать по скалам, да по болотам, это не мало. Но с другой стороны, хорошо, что тридцать, а не сто. Главное чтобы погода не испортилась. А там мне придется двигаться уже вниз по реке, все так же исследуя ее берега. Жизнь в движении, движение в поиске, все лучше, чем суета сует, да полная неподвижность.
И все-таки жаль, что Аристарх не захотел идти вместе со мной. Вдвоем было бы веселее. Сколько еще дней мне придется вот так бродить по этим лесам?
Вспомнив об Аристархе, я вспомнил и о его настойке. Но усталость сковывала желания. Да и какой теперь смысл пить настойку в таком состоянии, разве только усну быстрее, а в остальном лишь перевод продукта.
Снаружи раздавались редкие приглушенные звуки, то ли хруст ветки, то ли скрип дерева, то ли шелест ветра. Но мне было совершенно не страшно. Я ощущал предельно ясно, что мне нечего здесь бояться. Здесь ничего не существует вопреки, кроме быть может меня самого. Но даже если бы я был страшен сам себе, то я слишком устал теперь, чтобы пугать самого себя или даже самого себя бояться.
И с осознанием этой своей новой благонадежности в царстве тишины и покоя я крепко уснул.

XXV

Иногда самое лучшее, что остается приличному человеку, это сойти с ума. Ну или что-то вроде того.
Эта мысль обычно посещала меня, когда я в очередной раз приходил к очередному отрицанию незыблемого ранее очередного постулата, когда то, на чем еще вчера держался весь мир, превращалось в ничто или когда я просто просыпался с дикого похмелья и смотрел сам на себя будто бы со стороны, что тоже тогда было неким отрицанием.
Мое самосознание когда-то тоже было некой догмой. Но догмы так и расползались редеющим туманом одна за другой. Даже быстрее, чем какие-то менее фундаментальные понятия. Особенно остро это ощущается в первый раз. В первый раз всегда все как-то проникновеннее.
Вообще весь мой алкоголизм был попыткой всего-навсего проникнуть в собственный мир сновидений. Проскочив раз и навсегда на полном ходу все эти морально нравственные преграды. Отказавшись на все времена от этого своего формального статуса абсолютно цельной сформировавшейся личности. Ибо здесь нет и не может быть ничего цельного. А там, у себя внутри я отчаянно надеялся если не выстроить новый мир, то, по крайней мере, спрятаться от старого, сохранить самого себя.
Я был наивен, как и все остальные. Я имел на это полное право. Но заблудившись в тщетности этих попыток, я не отказался от поиска других вариантов. Возможно оставаясь и в этом столь же наивным, как и в первой своей попытке избежать неминуемой расплаты за все. Но останавливаться нельзя. Нет и не может быть общего решения, но ответ на вопрос, ответа пока не имеющего, может быть найден только в поисках этого ответа. И этот поиск не прекращается даже во сне.
Мой сон в палатке напоминал собой аэрофотосъемку меня самого откуда-то сверху. Кадр за кадром, постепенно сливающиеся во что-то наподобие фильма. Чтобы видимо я лучше оценил собственный выбор. Мне была предоставлена уникальная возможность наблюдать за своими движениями, следить за направлением взгляда, прислушиваться к мыслям. Теперь я знал, как это выглядит со стороны.
Потом были какие-то бесконечные пещеры в скалах, напоминающие собой дырки в сыре, с непонятными надписями на стенах. Почему-то я был уверен, что это латынь. И даже будто бы что-то немного разбирал, но общий смысл ускользал куда-то в самые глубины этих пещер в след этим надписям. И я лишь мучительно метался вдоль этих гранитных стен, осознавая, что чем глубже я погружаюсь и чем больше нитей находиться в моих руках, тем вернее я не найду выхода обратно.
И ракурс теперь сместился, будто камера перемещается за мной вдоль этих каменных коридоров. Как в фильме ужасов. И света было так мало, но он был. Его словно источал сам камень, который был везде, и сверху и снизу.
В итоге, я все же спустился в один из туннелей, уходящих чуть ли не вертикально вниз, и внезапно там, где меньше всего этого ожидал, увидел дневной свет. Еще такой бесконечно далекий, сливающийся в точку, но это был солнечный свет.
Я полз к нему бесконечно долго, а проход все сужался. Я уже видел, что вскоре не смогу по нему ползти, но все еще полз, надеясь неизвестно на что. И когда в этом белом проеме, на фоне неба я различил отдельные ветви деревьев, ярко зеленые листья, сучки и такую шероховатую отсюда кору, что-то стало происходить со всем этим. Оно стало надвигаться на меня само по себе, словно через увеличительное стекло. И камень вокруг меня сам собой стал раздвигаться..
И вот, я стою под душем, под потоками горячей воды и смотрю прямо в раструб, туда, откуда тонкими горячими струйками бьет обжигающая вода. Она бьет мне прямо в глаза.
Я несколько пьян и еще голова моя точно раскалывается. И мне и легче под этим душем и будто бы голова от этого жара болит еще больше. Наверное, она болела бы и без душа, медленно разгораясь внутри меня этой тупой звенящей болью. Но теперь мне кажется, что во всем повинен горячий душ. Он меня греет и одновременно будто бы медленно убивает. И под этими горячими струями я словно медленно растворяюсь. И мне казалось, что я растворился бы весь, кабы ни эта мучительная головная боль. Она держит меня здесь, не пускает никуда от себя. Я словно приколочен гвоздями к этому белому блестящему кафелю. Огромными ржавыми гвоздями, проходящими прямо через мою голову. Я абсолютно точно здесь навсегда.
А потом воды становиться все больше и больше. И вот я уже где-то глубоко в ее иссиня-черной пучине. И я вижу призрачный свет лишь откуда-то сверху. И вода уже не горячая, да и не теплая. Скорее прохладная.
Я начинаю медленно всплывать наверх к этому свету. Но двигаюсь слишком медленно. И мне уже нечем дышать. Я нахожусь не в своей среде обитания. Мне нужен воздух. Я стараюсь плыть наверх все быстрее и быстрее. Но свет все так же мучительно далек от меня, как и прежде. Уже кружиться голова, и что-то стучится в ушах, и на глаза медленно наваливается серая пелена. Но я еще двигаюсь вверх. Еще чуть-чуть и я выберусь на поверхность. Если она, эта поверхность, конечно еще существует.
Еще хотя бы одно усилие. Бог с ним со светом, мне бы просто дышать. Хотя бы один вздох и я смогу обходиться без воздуха еще какое-то время. Перед глазами круги и спазмы уже душат меня. Я начинаю дышать, но вокруг меня лишь вода.
И теперь я вновь погружаюсь вниз в глубину, а свет все дальше и дальше, где-то там в вышине. Но я еще верю в чудо. Будто даже теперь все еще может измениться..

XXVI

Сквозь палатку светило яркое утреннее солнце. Определенно начинался новый день, а я пока застрял где-то посередине между вчерашним днем и сегодняшним.
И снова великолепная погода. Мне здорово везет. Вот только излишне пронзительное и низкое еще солнце бьет прямо в глаза. Все вокруг такое яркое и цвета и тени, что толком ничего и не рассмотреть. И пока совсем ничего не хочется делать.
Именно поэтому, воспользовавшись своей подавленной волей, я просто иду и делаю. Для начала необходимо спуститься к реке и помыться. Без этого не будет мне счастья.
Однако спустившись, я решил, а отчего бы не искупаться. Вода своим холодом моментально развеяла все мои прошлогодние сны, их унесло течением, и я вылез из воды уже безо всяких побочных явлений. Только я и никто больше.
Возвращаясь, я насобирал сухих толстых веток, всяческий хворост и быстро развел костер. Так что через десять минут горячий крепкий чай был уже готов. Мне сейчас больше ничего и не требовалось. Только чай, этот солнечный свет и поглощающая все бесконечность. И эта бесконечность и есть гармония, ибо все неровности, какие в этом мире есть, сглаживаются ее бесконечной протяженностью.
Только что в этом толку живущему в какой-нибудь ее незначительной складке? Ему, живущему там, весь мир представляется скрюченным и ограниченным, а выползти из этой складки то ли страшно, то ли просто лень. Да и как разобрать, что ты именно выполз из этой складки, а не ползешь по самому ее дну, и что перед тобой именно бесконечность, которая сглаживает все. А то все мечешься, ползешь куда-то, рвешь на себе рубаху, а на самом деле все это время ты остаешься на одном месте.
После завтрака я решил исследовать окружающие меня скалы. И первым делом я залез на скальный выступ, что возвышался прямо над моей поляной. Скала так и громоздилась этими уступами, словно гигантская ломаная лестница.
Отсюда открывался совсем удивительный вид. Я был в метрах двадцати над рекой, и весь мой пройденный путь представал для меня сплошным зеленым морем леса с белой лентой реки, исчезающей, впрочем, за первым же поворотом. Водопад шумел уже где-то у меня под ногами, а сам карниз, на котором я теперь стоял, нависал над ним, практически отвесно обрываясь в шумящую глубоко внизу воду. Я решил для начала перебраться на другую сторону гряды, следуя по этому самому карнизу, дабы рассмотреть местность, лежащую с той стороны скал.
В результате передо мной открылся совершенно иной вид. Скалы незаметно сходили на нет, постепенно превращаясь в болото, простирающееся чуть не до самого горизонта. Река постепенно терялась в нем, разбежавшись многочисленными рукавами и налево и направо. И только на самом горизонте, далеко-далеко отсюда, виднелась узкая полоска еле различимого леса.
Река все так же шумела внизу, но уже не так глубоко, как с той стороны. Видимо перепад воды в водопаде был довольно большим.
Я решил забраться еще выше, дабы максимальным образом рассмотреть территорию. Взобравшись на следующий уступ, я сразу увидел пещеры. Практически такие же, какие я видел во сне.
Они следовали друг за другом по карнизу, словно подъезды в многоквартирном доме, на расстоянии нескольких метров друг от друга. Я насчитал пять таких почти круглых дыр, располагающихся практически над водопадом. Убедившись, что ничего особенного более не происходит, и что никого кроме меня здесь больше нет, я потихоньку подошел к ближайшему входу в пещеру.
Дыра была основательной. Метра в полтора шириной и чуть меньше двух метров в высоту. Как раз в мой рост. Дневной свет освещал лишь небольшое пространство внутри пещеры. Вернее небольшой участок коридора, уходящего куда-то вглубь скалы. Там на освещенном участке гранита я разглядел какие-то непонятные рисунки и знаки.
Конечно, латынью здесь и не пахло, как давеча в моем сне, но рисунков и иероглифов хватало на любой вкус. В основном преобладали странные звери на трех ногах, причем каждая нога оканчивалась колесиком, с ветвистыми рогами, словно зачесанными назад, и лучезарными улыбками. Попадались так же трехногие птицы, с задранными к небу увесистыми клювами, тоже улыбающиеся и с хохолками как у какаду.
Но что за иероглифы значились под картинками, я не мог себе даже представить. Если бы я еще владел китайским или японским языком, а так и гадать смысла никакого не было.
Перед тем как залезть в пещеру я оглянулся полюбоваться на простирающиеся внизу болота. Грандиозное зрелище! Наверно закат отсюда вообще фантастический. Эти болота даже при свете дня выглядели мистическим образом, а уж что тут происходит вечером или ночью, трудно себе даже представить.
Насмотревшись вдоволь, я полез в пещеру. Фонарик у меня был с собой, так что я рассчитывал изучить эти пещеры как следует.
Сначала я оказался просто в коридоре, который еле заметно поднимаясь, вел довольно далеко вглубь скалы. Я прошел метров пятнадцать — двадцать, освещая фонарем стены и потолок, когда те расступились, и я оказался в абсолютно круглом помещении. Вернее форма помещения была сферической, насколько я мог это оценить стоя в самом низу и пытаясь своим фонариком осветить как можно большее пространство вокруг себя. Здесь на стенах тоже были рисунки. К тем же животным и птицам здесь прибавились изображения странных деревьев наподобие елок. Но еще больше было иероглифов. Было безумно жалко, что я не смогу прочитать ни один из них. Возможно, я узнал бы нечто сакраментальное и о жизни и о себе. А может и к лучшему, что я остался в неведении. Как знать.
Все пещеры были похожи одна на другую. Тот же длинный коридор и абсолютно круглое помещение в конце него. Те же рисунки и те же иероглифы в каждом из них. Никаких следов пребывания современного человека я не нашел. Ни окурков, ни горелых спичек, ни кострищ, ничего.
Перебравшись поверху обратно на свою сторону, я опять оказался над своей стоянкой, только теперь уже значительно выше. Дальше лезть не имело смысла, ибо простых путей я не видел, а рисковать просто так, ради еще нескольких метров, не было никакого желания.
Итак, я теперь видел все, что хотел. Река петляла внизу между деревьями. Лес раскинулся передо мной еще дальше. Да и противоположный берег было видно как на ладони.
Переходить через речку я очевидно буду ниже по течению, в том месте где она широко разливаясь текла меж торчащих из воды валунов, по которым без труда можно было перебраться не замочив ног.
Напрыгавшись по скалам и вернувшись в лагерь, какое-то время я просто сидел над пропастью, болтая ногами над бушующей рекой, и глубокомысленно курил. Я снова и снова вспоминал про себя все эти рисунки и знаки, видимые мною в пещерах, и пытался представить, кто и когда мог их оставить. Что хотели сказать эти люди, и было ли в этих знаках какое-либо информационное предназначение вообще?
Рядом со мной лежал собранный уже рюкзак, и более меня здесь ничего не задерживало. Просто захотелось посидеть перед дорогой.
В любом перемещении паузы просто-таки необходимы, без них не определить самого этого движения. Не распознать его как еще одного способа изменить изначальную свою точку отсчета. Большинство, возможно, вообще уверено, что изменить эту точку невозможно, но это только так кажется. Постоянным смещением себя и своих мыслей, эту точку тоже можно сдвигать. И зачастую это просто необходимо делать, дабы оценить должным образом свои собственные желания и возможности.
— Интересно, что теперь поделывает Аристарх? — подумалось мне вдруг, — небось, сидит перед своей сторожкой, курит трубку да поглаживает Крысина, уютно растянувшегося сбоку на лавке. А Крысин только щурит глаз, да слушает птиц.
В такую солнечную погоду, кот всегда возлежал на лавке, что притулилась сбоку от входа, и грелся, стараясь выставить на солнце максимальную часть себя.

XXVII

Вообще кот Крысин только делал вид, что он совершенно не причем. Большую часть ночи, да и днем, когда он не спал, он исправно инспектировал подавляющую часть территории санатория и знал наперечет все укромные уголки, кто, где и зачем.
Другое дело, что эта информация его возможно и не вполне интересовала, но факт остается фактом. Об этих местах и его обитателях Крысин знал все.
Знал, где обычно можно было раздобыть на обед лягушку в качестве деликатеса, где в изобилии водятся мыши, где птицы вьют гнезда. Так что от выдаваемых ему на кухне харчей он по-настоящему зависел, пожалуй, только зимой. Да и то в это время года он почти не тратил энергии, лежа круглые сутки где-нибудь на батарее или на печке, и особо в еде не нуждался. Но все же кухню он явным образом ценил, и всячески поддерживал с ней хорошие отношения, делая вид, например, что он вовсю ловит в кладовке мышей. Он был вовсе не так прост, этот кот, как это могло показаться с первого взгляда.
Несмотря на всю свою непрекращающуюся негу, он в любой момент был готов дать отпор кому бы то ни было. Один раз я видел сам, как он гнал до самых ворот огромную кавказскую овчарку, отвязавшуюся у кого-то на участке и бегающую целый день по территории санатория. Собака была огромная и страшная, но Крысин не боялся ни секунды. Это была его территория, и никаких незарегистрированных посетителей, потенциальных нарушителей порядка, он терпеть здесь никак не мог.
При этом стоило его погладить где-нибудь на крыльце, как он тут же переворачивался на спину, подставляя свой пушистый живот, и закрывал глаза, будто знал, что ему ничего не грозит. Он мог появиться в любой момент в любом месте парка, если считал это необходимым. А мог пропадать где-то целую неделю.
Но по-настоящему дружил Крысин лишь с Аристархом и только ему до конца доверял. И это было странно, ибо сам Аристарх с ним дружбы никогда специально не искал, не кормил его и не чесал за ухом. Так, только посмотрит, кивнет, ну и разок погладит, если тот специально подойдет.
Я с первой встречи проникся к коту уважением, тем более, что Аристарх как-то сказал мне, что знает этого кота уже лет пятнадцать и то не с самого его младенчества. В первый раз, когда Аристарх встретил его, тот был молодым котом в самом расцвете сил. Да и теперь Крысин никак не выглядел недееспособным старичком. Откуда он на самом деле взялся, никто ничего не знал. Но судя по коту и выражению его морды, он имел полное право находиться где угодно и когда угодно, будто живет здесь уже сто лет, и все здесь на самом деле принадлежит исключительно ему одному.
По поводу этого кота было предположение, что он пришел откуда-то из леса, ибо до него здесь таких котов отродясь не было. Просто полосатые были, черные и белые были, пятнистые, палевые. А этот был, во-первых, огромных размеров, а во-вторых, практически красного цвета. Ну, если и не красного, то уж, по крайней мере, это был какой-то особенно жгучий рыжий с явственными полосками по всему телу.
Таких и я раньше нигде не встречал. А глаза у него были абсолютно зеленые. Общее впечатление складывалось такое, что это не совсем кот. Вернее совсем не кот, а кто-то или что-то кота лишь напоминающее.
Даже выражение его морды зачастую совершенно не напоминало кошачье. Иной раз забудешь, что это кот, посмотришь на него и спросишь чего-нибудь. Типа, который теперь час..
Странно, что находясь второй день в глухом лесу, вдали от людей, я еще не видел ни одного дикого животного. Я вроде особо не шумел, не топал как слон и не кричал. Воспоминание о коте навеяло мне эти мысли, но я не знал, что по этому поводу думать. Не то, чтобы я жаждал встретиться с каким-то зверьем, но полное их отсутствие меня настораживало.
Потом я подумал про пещеры и про то, как я мог увидеть их сначала в своем сне. Таких явственных вещих снов у меня еще не бывало. Кто же все-таки жил в этих пещерах? Пещеры напоминают собой сооружение рукотворное, но кто и как мог выдолбить такие огромные пространства, да еще так качественно, в сплошном граните?
Я докурил уже вторую сигарету, затушил ее об камень и кинул в мешок с мусором. Пора было выдвигаться. Мне еще сегодня идти и идти.
Я не спеша прошел до того места, где берег был уже совсем невысокий и где река текла меж камней. Как я и думал, я с легкостью перебрался на тот берег, прыгая с одного камня на другой.
Оказавшись на том берегу, я как следует напился про запас и набрал воды в пустую пластиковую бутылку.
Я решил идти вдоль самого подножья скал, дабы ориентироваться по ним, да и миновать разнообразные болота и прочие труднопроходимые препятствия. Там всегда если что можно будет перейти поверху, поднявшись над любым буреломом, да и над всем остальным лесом заодно.
Над головой лениво плыли редкие облака, светило солнце, а под ногами хрустел сухой мох, покрывающий прибрежные скалы. Впереди была все та же неизвестность. Ничего кроме неизвестности.

XXVIII

Все реки текут, а вернее стекают, куда-то там вниз, оставляя на своих берегах то, к чему вернуться уже не удастся. Может, стоит поучиться у них, безразличию к форме, ибо все остальное уже есть в их меланхоличном, или же наоборот стремительном течении.
И кончается все будто в одном и том же заливе с галдящими чайками, дорогими яхтами и многоярусными лайнерами. И уж там наверняка очередной какой-нибудь город-муравейник, в котором если уж не метро, то аэропорт наверняка есть. И снуют там одни и те же люди, в своем извечном стремлении к завершению. И вся эта вода раз от раза неизменно протекает сквозь них куда-то дальше в огромный и бездонный океан, и все тайны, что она несет в себе рано или поздно оказываются там. Там куда люди еще не в состоянии проникать так же просто, как в переполненный вагон метро, например, или в свой собственный дом.
Когда я был одним из этих людей, мне тоже не дано было различать этот круговорот вопросов и ответов. Я жил в совершенно другой среде. Вода протекала сквозь меня, не оставляя следа, не оставляя во мне ничего. Но глядя вслед утекающей воде, я всегда чувствовал, что расстаюсь с чем-то таким навсегда. Вот только не осознавал с чем именно.
Да мало ли чего я не осознавал. Это была защитная реакция всего-навсего.
Но одновременно, пока я был еще одним из прочих, до меня долетало что-то такое, то ли запах, то ли отблеск, то ли дуновение воздуха. Что-то такое, что давало мне знать о существовании внешнего мира. И я хотел дотянуться до него, вот только не знал в какую сторону мне идти.
И теперь я находился будто бы с другой стороны. Но с той ли, что была нужна мне? Теперь у меня есть время и все необходимое, чтобы найти ответ на этот вопрос. А если повезет, то и на парочку тройку других. Только понравятся ли мне эти ответы? А что если я давно уже их знаю, и только боюсь себе в этом признаться. Я не кот, с меня спросят. И если спросят, подобные оправдания наверняка не прокатят.
— Что ты там делал? Ответы искал? Очиститься захотел? А от чего? Где это ты так замараться успел? И что за вопросы эдак тебя одолели?
Все это полная ерунда, конечно. Не будет меня никто и никогда ни о чем спрашивать. Не нужен я никому с этими своими заморочками. Только мне теперь от этого не легче. Я снова хочу, чтобы все было просто и правильно. Только так не получается, а получается как раз наоборот.
Вернее может у меня одного не получается. Вон другие же как-то живут и ничего. Дом, метро, работа, развлечения. И что собственно тут такого? В каждом из них живет надежда. И никто ни от чего по-настоящему не застрахован. Каждый, так или иначе, в один прекрасный момент может вывалиться из этой системы куда-то еще. Но подавляющее большинство держится до последнего, дабы поставить пресловутую точку.
Я тоже наверняка хотел поставить подобную точку. Теперь я уже и не помню об этом. Я помню только, что такой момент был. Момент, когда у меня все было как надо. По крайней мере, мне так казалось. У меня тоже было это относительное благополучие. А бывает ли безотносительное благополучие? Благополучие абсолютное? Или его тоже проносит мимо нас и уносит в открытый океан?
Тогда должно быть у нас уже все океаны переполнены этим благополучием. Океан благополучия! Красиво звучит. И что тогда происходит со всеми этими водолазами? Они должны просто-таки захлебываться в этом благополучии. А может так оно и происходит? Разве я видел когда-нибудь несчастного водолаза? Правда, я вообще не помню, чтобы был знаком хотя бы с одним водолазом.
Что вообще за мысли меня одолевают? Или из меня уже начинает выходить моя сущность? И если это так, и все это есть моя сущность, дела совсем плохи. Столько хлама носить в одной единственно голове крайне вредно. Шизофренией пахнет.
Мне просто необходимо теперь выкинуть из себя всю эту ахинею. Отсечь к чертовой матери все свое внутреннее существо. Пусть лучше не будет ничего, чем быть таким, какой ты есть на самом деле.
А иначе, отчего я не остался на первой реке. Как она там у китайцев называлась? Верой, кажется. Сидел бы теперь на берегу и ловил бы благополучие в прозрачной и чистой воде хоть круглыми сутками. А так, все это больше похоже на бред.
Я настолько сосредоточенно размышлял о состоянии своего восприятия, что чуть было не свалился в огромную яму, расположившуюся прямо у меня на пути, замаскированную мхом и упавшими ветками.
— Так тебе и надо. Чем днем звезды считать, лучше хоть иногда под ноги смотреть, — злорадно сказал сам себе я, цепляясь за ствол высоченной сосны.
Яма была что надо. Именно такие ямы и должны нам попадаться иной раз на пути. А иным из нас как можно чаще. Чтобы в эту самую действительность прямо лбом, да еще с высоты.
На дне ямы таинственно поблескивала черная вода, и было непонятно, имеет она какое-либо дно или же нет.
Вокруг меня отвлеченно шумел лес. Слева громоздились скалы, а справа он уходил и терялся сам в себе, бесконечный и залитый солнцем. Все было таким реальным и нереальным одновременно, что захватывало дух. Может это и есть пристанище всеобщей благодати?
Но ответом мне был лишь шелест листвы и скрип раскачивающихся на ветру высоких деревьев.
И если Вера однозначно осталась у меня позади, то надежда меня пока не покидала.

XXIX

Вторая река оказалась совершенно непохожей на первую. Она еле текла меж заросших и низких берегов своих, представляющих по большей части заболоченные заросли ивняка. Даже те самые скалы, не доходя до берега, обрывались куда-то в болотце, и с берега реки их даже особо не было видно.
Тут и солнце скрылось за облаками, усиливая этим унылое впечатление от этой местности. Найти относительно сухое место для палатки оказалось делом затруднительным. Но, в конце концов, пройдя немного выше по течению, я отыскал небольшое возвышение с достаточно приличным выходом к воде.
Дело шло к вечеру, и весь этот день я снова провел на ногах, прыгая по камням и пробираясь по девственному лесу. Правда в пути я делал небольшой привал, чтобы отдохнуть и пообедать, но поел я на скорую руку, а отдохнуть особенно не успел. Ведь мне надо было добраться до этой реки еще до темноты. А сколько именно придется идти, я представлял довольно смутно.
В общем, я здорово устал, и за вчера, и за сегодня. Даже есть не хотелось, а хотелось только спать. Так что, кое-как установив палатку, я вместо ужина просто пожевал хлеба и допил остатки холодного чая. Тем временем сумерки уже вовсю сгущались над мертвенно спокойной гладью реки.
Вода казалась здесь абсолютно черной и непрозрачной, и пить ее сырой не хотелось. Впрочем, теперь мне требовался один лишь сон. И с питьевой водой я решил потерпеть до завтра.
Только я закрыл глаза, как тут же провалился в сон. Сначала сон этот был абсолютно черный и пустой, но спустя какое-то время я увидел нечто такое, что можно было бы назвать сном, но до самого утра я был уверен, что вижу вполне реальную действительность.
Началось все с того, что я проснулся в своей комнате в санатории от стука в дверь. Еле раздирая спросонья глаза, я сел в кровати и пригласил стучащего войти. Дверь моментально отворилась, и в комнату вошел Ложкин, одетый весьма экстравагантно в модную кожаную куртку и потертые фирменные джинсы, а за ним попятам неотступно следовал кот Крысин. Ложкин непринужденно уселся на стул стоящий у стены, а Крысин запрыгнул на подоконник и разлегся там во всю свою длину, свесив длинный полосатый хвост и зажмуривая глаза. Ложкин в этом новом своем амплуа играл роль непременно значительную и вовсю этим пользовался, явно осознавая свою теперешнюю сверх значимость. Я, пока не понимая, что к чему, натянул на себя халат, погладил Крысина и уселся за стол, оказавшись, таким образом, напротив Ложкина и вопросительно на него посмотрел.
— Утро доброе! – поздоровался тот, тоже глядя на меня и усмехаясь одними глазами, точь-в-точь как это обычно делал Аристарх.
Я тоже в свою очередь пожелал ему доброго утра и спросил о цели столь раннего визита.
— Долго будешь спать, проспишь все на свете. С председателем поговорить хочешь? Он по утрам теперь на рыбалку ходит. И в это самое время у него язык как никогда развязывается, да и в голове проясняется. Самое время с ним с утра разговаривать.
Тут я сразу смекнул, что к чему, быстро оделся и, уже стоя на пороге, спросил Ложкина, где именно я могу найти председателя.
— Ты не спеши. Тише едешь, дальше будешь, — уже явно ухмыльнулся он, глядя теперь на Крысина, — он тебе покажет куда идти. Только сразу о грибах не заговаривай. Спроси о чем угодно, о работе, о погоде, а уже потом потихоньку переводи разговор в нужное русло. Когда он сам все тебе расскажет, выспроси у него все остальные подробности. Все что хотел узнать. А потом сразу ко мне. Я тебя на берегу у старой пристани ждать буду. Только кота не оставляй. Он сразу спать уляжется, так ты его разбуди и с собой забери. У меня тоже есть, что тебе сказать. Но об этом потом. И не забудь про кота!
После этого он коту кивнул, тот мигом с подоконника спрыгнул и рысцой сиганул к дверям. И только я дверь открыл, Крысин проскочил у меня между ног и стремительно побежал по коридору по направлению к лестнице.
На улице шел легкий летний дождь, и при этом светило яркое солнце. Все пространство перед санаторием занимала огромная цветочная клумба, вокруг которой располагались старомодные деревянные скамеечки. От этой клумбы и налево и направо расходились дорожки, постепенно исчезая между деревьев. А слева между дорожек простирался большой газон для всяческих спортивных и прочих массовых мероприятий.
Так вот везде, и по газону и по дорожкам, на огромных деревянных самокатах катались дородные тетки с цветными зонтиками в руках и мужчины в полосатых пижамных костюмах и почему-то с розами на лацканах и в смешных широкополых шляпах.
Крысин не обратил на них никакого внимания, будто это обычное явление, а сразу затрусил по одной из дорожек прямиком на берег реки. У меня даже не было времени оглядываться по сторонам. Опасаясь упустить кота из вида, я со всех ног устремился за ним.
Над рекой сияла радуга, переливаясь всеми цветами и сверкая в искрящихся струях дождя. Но у меня не было времени, разглядеть даже ее. По дорожке, по которой мы спускались с Крысиным, уже струились небольшие ручейки. А дальше за рекой по всему горизонту простиралось абсолютно синее небо. Пробежав через ельник мы выбежали на берег, а там в прибрежных кустах я разглядел чье-то торчащее из-за ветвей удилище и расслышал мерзкий старческий кашель, выворачивающий меня наизнанку.
Крысин деловито подбежал к кустам, всем своим видом показывая, что мы у цели. Потом обернулся, убедился, что я все правильно понял и забрался под кусты как видно спать.
Я осторожно выглянул из-за кустов и увидел там фигуру человека с ног до головы замотанного в мокрый блестящий дождевик. Он стоял ко мне спиной, и я видел лишь козырек кепки, торчащий из под обширного капюшона. Человек видно смотрел на поплавок, болтающийся на открытой воде за линией камышей. Потом он шумно вздохнул, одним движением длинного удилища вытащил снасть, осмотрел ее на предмет целостности червяка и закинул обратно.
Я вышел из-за кустов, как будто случайно, хотя стекающие с меня потоки воды вряд ли говорили о том, что я просто так прогуливаюсь по берегу реки. Потом не торопясь я подошел к кромке воды, неподалеку от человека в дождевике и вытащил сигарету. Но прикурить было не просто. И сигарета вымокла, и зажигалка отказывалась гореть. В общем, я просто так засунул сигарету в рот и задумался, как бы начать разговор.
— Что, не прикурить? — первым спросил меня председатель, если конечно это был он, — у меня есть сухие спички, если хотите.
С этими словами он полез как видно в карман брюк, что под недрами его дождевика смотрелось как беспричинное и странное ерзанье.
— Вот, пожалуйста, — протянул он мне сухой коробок, вытащив его откуда-то из себя, — не простудитесь? На вас сухого места нет. Хотя, впрочем, сейчас тепло.
— Спасибо, — поблагодарил я его за спички, наконец, закуривая, — я совсем не замерз. Я думал, дождь ненадолго. Солнце же вовсю светит. А он все не прекращается и не прекращается почему-то. А у вас-то как? Клюет, в такую-то погоду?
— А рыба что? Она такого дождика не боится. Наоборот, пугается вроде меньше. Но теперь уже поздно. Закончился клев, — повернувшись ко мне, рассказал он, и снова закашлялся.
На месте рыбы я бы к такому кашлюну не подплыл бы ни в жизнь. Зато я рассмотрел его лицо. Вроде как и он, только моложе почему-то. И очки огромные на носу, в толстенной роговой оправе. В таких очках я его еще не видел.
Чтобы завести разговор в нужное русло, я решил представиться, вот только назвался почему-то вымышленным именем.
— Барсуков, Геннадий Львович, — обратился я к нему, — с кем имею честь?
— Пасечник я, — откашлявшись, просипел он, — председатель я здешний был в колхозе. Давно, правда. Но тогда меня здесь каждая собака знала. А вы кто по специальности будете?
— Офтальмолог, — почему-то опять соврал я, понемногу начиная краснеть, — я тут в санатории отдыхаю. А работаю в областном центре, в тамошней городской больнице. Но так, знаете, уработался, без сна, без выходных. До невроза дело дошло. Тут уж совсем не до работы стало. А у вас конечно здесь благодать. Река, лес, свежий воздух, и городок красивый. Скоро, небось, и грибы пойдут. Я страсть как люблю грибы пособирать, побродить по лесу. Завидую я вам, .. Вас все же как по имени отчеству? А то неудобно.
— Да ничего, обращались бы и так. Хотя и скрывать мне нечего. Иннокентий Викентьевич, меня зовут.
— Что ж, очень приятно. А вы только рыбалкой интересуетесь, Иннокентий Викентьевич?
— Да нет, не только. Это сейчас погода хорошая, тепло, — при этих словах он посмотрел на серое небо и его очки тут же покрылись мелкими дождевыми каплями, пришлось ему их протирать носовым платком, — я и грибы любил пособирать. Раньше. Теперь уж здоровье не то по лесам бегать.
— А вы, может, и грибные места здесь знаете. Посоветуете, может?
— Да чего тут советовать. Тут куда не пойди, все чего-нибудь насобираешь. Впрочем, если особый интерес есть, могу и подсказать.
И тут его словно прорвало. Он стал рассказывать, где у них тут грузди собирают, где белые, а где подосиновики. Робкими вопросами своими я пытался вывести его на интересующую меня тему, но получалось это у меня не очень.
В итоге я спросил его прямо, где тут есть необычные фиолетовые грибы, про которые все говорят. Прикинулся, значит, дурачком. А он еще посмотрел на меня так внимательно. И спрашивает, кто, мол, говорил мне про эти грибы. Ну, я сослался, что уже не помню, но кто-то из местных.
Тут он помолчал какое-то время, а потом и говорит, — фиолетовые грибы произрастают исключительно на истлевшем уже трупе невинно убиенного, или же святого мученика, или даже просто скитальца. Словом на трупе такого праведника, чья мучительная, полная лишений жизнь ввергла безгрешную душу в отчаяние.
— Где вы теперь такие трупы сыщите? — лукаво спросил он и улыбнулся, как мне показалось зловеще, а затем добавил, — впрочем, кто ищет, тот и находит.
Потом как-то сразу все замелькало, как в калейдоскопе. Я понял, что председатель уже ничего не скажет, и его как-то сразу не стало. Я кликнул кота и побежал на старую пристань, искать Ложкина. Прибежал, а там никого. Тут и дождь еще сильнее припустил.
Крысин обиженно мяукнул, и я проснулся.

XXX

Дождь шел на самом деле. Он отчетливо барабанил по палатке, и вылезать наружу сразу отчего-то расхотелось. Я очень живо представил себе, какое там теперь все раскисшее и мокрое. Да и сон мой привел меня в некоторое уныние. Только трупов мне и не хватало. Трупов, плавающих вокруг моей палатки. Помимо уныния различные части моего тела пронизывала ноющая боль и усталость.
— Интересно, сколько теперь времени? Ведь надо хотя бы позавтракать, — робко подумалось мне.
Но одна мысль о том, что придется вылезать наружу под дождь и собирать в этом болоте мокрый хворост, а потом еще долго и мучительно пытаться развести костер, меня совершенно дезактивировала.
Я попробовал поспать еще, но сон уже не шел, а вместо этого вдруг наоборот проснулся страшный голод, и в довершении ко всему стало совершенно невыносимо дальше вот так вот лежать. В любом положении мое тело ныло все сильнее и все явственней страдало на этой достаточно твердой подстилке, хотелось немедленно встать, выпрямиться и хоть немного пройтись.
Промучившись так еще какое-то время, я довел себя до полного неприятия создавшегося положения. Тогда я кое-как нацепил на себя дождевик, резиновые сапоги и, подавляя дрожь от нахлынувшей мне на встречу холодной сырости, нехотя выбрался наружу.
Там, снаружи все оказалось еще хуже, чем я мог себе это представить. Дождь лил настоящий, проливной. На небе просветов не наблюдалось, впрочем, как и самого неба. И вообще было довольно темно. Под ногами хлюпало даже здесь, на моем этом относительном возвышении. А все остальное пространство напоминало собой непроходимое болото, с торчащими и тут и там отдельными кустами, будто их принесло сюда течением. Зрелище было настолько безрадостное, что я чуть было не полез обратно в палатку. Но я стиснул зубы, взял себя в руки и мужественно закурил.
Когда я только выбирался из палатки, слева от меня какой-то зверь с шумом нырнул с берега в речку, а справа из кустов вспорхнула какая-то огромная серая птица. Что ж, животный мир понемногу начинал проявляться. Видимо я забрался уже в такую глушь, где и в самом деле еще водились дикие животные. Или же это я сам уже несколько одичал, и звери перестали видеть во мне потенциальную угрозу. На сколько же километров я отдалился теперь от города?
Противоположный берег реки был темным и страшным. Его размытые в дожде контуры навевали самые неприятные ассоциации. Что-то там свисало прямо в реку, то ли лианы, то ли ветви ивы, громоздились какие-то гнилые стволы и так и сяк. Никаких просветов и проходов там видно не было. Одно слово — бурелом. Не хотел бы я оказаться сейчас на том берегу. Правда, мой берег с той стороны, возможно, выглядел ничуть не лучше. Но все-таки здесь теперь был мой дом. Если конечно так можно было назвать крохотную одноместную палатку, дотягивающуюся мне едва ли до пояса.
Угрюмо осмотревшись по сторонам, я бросил окурок в лужу и пошел собирать топливо для костра. Без костра по любому не жить. И горяченького хочется, да и погреться бы не мешало.
Провозился я с костром, наверное, час, пока он нехотя не запылал более-менее прилично. Правда и дождь к этому моменту почти перестал, превратившись в легкую морось. Но все одно вокруг было до ужаса мокро. А с огнем жить стало однозначно веселее.
Для удобства я прикатил вполне себе сносное бревно и с удовлетворением на него уселся рядом с костром. Первым делом я приготовил еды с тушенкой, а затем стразу поставил чаю. Наевшись до отвала, я вернул себе, утраченное было спокойствие и снова закурил, разглядывая окрестности уже менее обреченно.
Идти дальше пока желания не возникало. Во-первых, вымокну сразу как собака, а во-вторых, надо было хорошенько восстановить свои силы. Кроме того я хотел исследовать эту самую местность, до того как покину ее навсегда. Мало ли что. Так что палатку собирать пока еще рано. В общем, я решил, что пока погода значительно не улучшится, мне лучше оставаться здесь.
Я забрался обратно в палатку и стал изучать карту. Судя по ней, я действительно уже забрел в самую настоящую глухомань. Везде вокруг простирались либо болота, либо скалы, и мой путь, в какую бы сторону я не пошел, обещал быть одинаково трудным. Надо было рассчитать все таким образом, чтобы если и идти, не остаться потом ночевать где-нибудь по колено в воде.
Когда дождь окончательно прекратился, я пошел-таки исследовать близлежащие земли, намереваясь до обеда управиться. Для начала я влез на скалу, чтобы хоть как-то сориентироваться и посмотреть как мне лучше пройти. Но и оттуда особо ничего не было видно из-за деревьев. Никаких возвышенностей и вообще достопримечательных мест видно не было. И я ограничился тем, что прогулялся выше по течению еще на пару километров, а потом вернулся обратно. Дальше было просто не пройти. Река разливалась все шире, и фактически превращалась в огромные мангровые заросли. Там летало несметное количество комаров и прочих кусачих гадов. Они моментально облепили меня с ног до головы и укусили фактически одновременно.
На другом берегу везде было примерно одно и то же, бурелом и облезлые ели, поросшие седым лишайником. С меня вполне хватало одного этого вида, чтобы предположить, что там ничего похожего на то, что я ищу, быть не может.
После полудня небо, наконец, нехотя просветлело. Пообедав остатками завтрака, я решил выдвигаться. Ночевать здесь второй раз у меня не было никакого желания. И, быстро собрав палатку, я не мешкая двинулся вдоль реки, следуя направлению ее течения.
Несколько раз по пути мне попадались бобровые плотины поперек реки и изгрызанные ими же стволы деревьев на берегу. Я даже видел их самих, плывущих парами и там и сям. Странные все-таки звери, но хвосты у них феноменальные.
Местность, по которой я шел, чем дальше, тем больше превращалась просто в болото, зато на противоположном берегу образовался довольно симпатичный лесок. Так что когда мне попалось довольно внушительное дерево, лежащее поперек реки, я не раздумывая туда по нему перебрался.
Я решил для себя, что с меня хватит, и я прямо сейчас пойду к третьей реке. Искать что-либо на этой не имело уже никакого смысла. Вряд ли кто-либо теплокровный, даже сумасшедший монгол или не менее сумасшедший председатель, стал бы возводить в таких местах стеклянные дома. Здесь для этого не было никаких условий. Там где водятся одни бобры да комары, человеку бессмысленно даже думать о сооружении чего-либо похожего на жилище. Приходилось бы слишком часто отвлекаться на элементарные и патологические неудобства, преследующие здесь буквально на каждом шагу.
В последний раз оглянувшись на черную унылую Надежду, я пошел прямиком через лес, примерно в ту сторону, где по моим расчетам протекала третья и последняя река на моем пути.

XXXI

Если абстрагироваться от местных сказок, каким таким путем зашел я в эти места? Если конечно я не лежу до сих пор все под тем же самым кустом, стукнувшись головой о корягу. Что сподвигло меня отправиться за тридевять земель в поисках неизвестно чего? Просто захотелось развеяться, или я по-настоящему преисполнен какой-то смутной надеждой? Возможно, конечно, что это всего-навсего своеобразное бегство от ненавистной реальности. Но если бегство, то куда? Или это уже даже неважно? Тогда что я хочу там найти?
Это, впрочем, тоже не совсем вопрос. Понятно, что в данной ситуации никто не может этого знать и возможно даже, что именно это ключевой момент самих поисков. Просто я уже который раз обращаюсь к своей фантазии на тему, а придумай-ка мне то самое место, с совершенно определенными физическими и нравственными законами, и даже с их возможными исключениями, где мне было бы однозначно хорошо.
Фантазия раз от раза сдается. То ли информации недостаточно, то ли запросы слишком велики и заранее невыполнимы, то ли просто не ее это, фантазии, дело, фантазировать по заказу на подобную тему.
Обычно, когда в голове встают какие-либо космического масштаба запросы, истинная причина, вызвавшая их появление, кроется в чем-то вполне обыденном. Значит, что с тобой что-то не так. Всем этим глобальным недовольствам сплошь и рядом не следствие, а именно первопричина, одно лишь мерзкое настроение, патологическая нереализованность и собственное бессилие. Потом еще наверняка в мелочах не задалось, и сразу словно весь мир перевернулся с ног на голову.
Все от неудовлетворенностей любого сорта. А сколько их у нас, сиюминутных потребностей? Да миллион! И здесь уже не бывает мелочей. Человеческая слабость в первую очередь определяет меру трагедии. Героев и прочих буддистов мы естественно здесь в расчет не берем, как исключение из правил.
В моем случае причиной могло быть одиночество. Меня все-таки в космос не готовили и на психологическую совместимость с самим собой не проверяли. Вот и результат. Апатия, переходящая в меланхолию и наоборот. От долгого общения с самим собой можно точно умом тронуться. Это ведь тоже своеобразная проверка, препятствие на пути к цели.
И в тот момент, когда до нее остается всего ничего, она вдруг оказывается настолько тебе не нужна, и всего-то из-за минутной слабости, что одним этим нежеланием ты отбрасываешься обратно еще на миллион километров.
Хорошо бы если так. Это означало бы, что я уже близко. Во мне слишком много ненужных эмоций и мелких неопределимых желаний. Все следует оставить, выбросить из себя. С такой ношей далеко не уйдешь. Одним пониманием сыт не будешь. Но с другой стороны, сказать легко, возьми и выбрось. А ты попробуй сделать это.
Блуждая в своих мыслях, я незаметно поднялся довольно высоко. Случайно оглянувшись, я неожиданно узрел позади себя, чуть только не у ног своих, раскинувшийся от края и до края лес. Я все время поднимался в гору, но настолько пологую, что и не заметно было, что поднимаюсь. А теперь я вышел на практически голую верхушку этой возвышенности, где под ногами лежала скала и всего-то торчала пара тройка кривых сосен. А вокруг бился о камни целый океан зеленого леса, простирающийся во все стороны до самого горизонта. Вот она какая, долина трех рек.
Вон позади меня, вдали виднеется та самая скалистая гряда, словно череда смертоносных рифов. Только отсюда она еле видна. Вон болота слева. А вон болота справа. А впереди я вижу еще несколько довольно высоких холмов. И где-то там между ними и должна была течь третья река.
Отсюда сверху мне поначалу показалось, что и идти осталось всего ничего. Но по факту было еще километров десять, не меньше. А солнце уже вовсю опускалось к земле. Успею ли я добраться до темноты? Вот в чем вопрос.
Хотя и это не вопрос. В конце концов, ну не успею и что? Костер что ли не разведу, или палатку не поставлю? Даже смешно. Воды еще несколько глотков есть. До утра пережить не проблема. Так что, будь что будет.
Одиночество заставляет нас чаще обращаться к себе. Если никого нет рядом, мы ищем собеседника внутри себя. Но что делать, если от своего этого внутреннего Я тоже хочется отказаться? С кем тогда вести диалог?
Но разве без этого нельзя? Если предположить на секунду, что этого зеркала больше нет. А есть только одна сторона. Куда устремляются все мои мысли в этом случае? Растворяются вовне?
Но все мои мысли опираются на мое восприятие действительности. Мной, моими глазами, ушами, моим внутренним сознанием. Иначе все будет пролетать сквозь меня, не оставляя следа. И я сам стану прозрачным. И может, вообще перестану существовать.
Решение обязано быть, и оно должно быть простым и естественным. Внутри меня должна воцариться черная дыра, замкнутая сама на себя. Но как подобного эффекта достичь?
С другой стороны, если меня еще что-то останавливает, держит изнутри, значит, есть еще что-то такое, что остается для меня здесь самым главным. И может, я еще хочу вернуться назад?
Но хочу ли я вернуться назад? Назад это куда? В свой собственный дом, на свою работу, к тому своему одиночеству? Мне кажется, что нет. Одно одиночество ничем не лучше другого. Пока я в действительности один, все более-менее честно. Иначе трудно до конца отвергать то, в чем ты живешь. Иначе я как будто претендую на что-то большее, оставляю себе надежду найти наяву свой собственный сон.
Меж тем и Вера и Надежда осталась теперь позади.
Дальше дорога пошла под еле заметный уклон. Вокруг простирался просторный и светлый лес. Под ногами шуршал знакомый сухой лишайник, а иногда ноги утопали в мягком зеленом мху. Наверняка же грибные места. Жаль что теперь только середина лета.
Идти было легко, и на душе неожиданно воцарился полный покой. Появилась уверенность в том, что я делаю, хоть ясности и не прибавилось ни на йоту. Теперь надо мной захватила власть окружающая меня гармония. Мое настроение по-прежнему оставалось подвластно лишь внешним воздействиям.
Солнце уже опустилось так низко, что светило лишь в просветы между деревьями. Довольно скоро начнет смеркаться и тогда мне придется остановиться в первом же подходящем месте на ночевку. Хорошо хоть небо совершенно очистилось от облаков и ничто не предвещало дождя в эту ночь. А что будет завтра, будет лишь там, где меня еще нет. Или может уже нет? А может даже наши пути и не пересекутся более никогда.

XXXII

Солнце скрылось примерно через час и сразу стало темно, хоть глаза выколи. Была бы еще дорога или тропинка, можно было бы идти хоть как-то на ощупь. А здесь все. По лесу в такой кромешной темноте можно далеко зайти, да все не в ту сторону.
Тогда я выбрал место поровнее, да так чтобы между двумя деревьями. Быстренько растянул между ними палатку и разжег костер. И тут за приготовлением ужина я вспомнил про благословенный Аристархов напиток. Хоть я теперь вроде и не падал духом, я сильно сомневался, что эта штука мне поможет мой мятежный дух возвернуть на место, ежели он снова падет.
И как-то случилось так, что я выпил все зараз. Вначале до ужина, потом во время, а остальное уже потом, за курением табака. И в голову в результате здорово ударило. То ли от усталости, то ли, наконец, я абсолютно расслабился, то ли сам напиток позабористее оказался. Так или иначе, я впал в сентиментальное настроение, долго сидел у костра, а потом, когда он почти потух, рассматривал звезды, лежа на спине. Такого за мной раньше не водилось, но в целом было ничего, мне понравилось. Главное мысли меня никакие не посещали, и печали не тревожили.
А потом, как-то совершенно незаметно для себя самого, я оказался в палатке. На этот раз сон включили сразу как какой-нибудь фильм по телевизору. Щелк выключателем и вот он, только начинается.
Сначала я долго не мог понять, кто я такой и где я. Что-то знакомое, а что именно не понятно. А потом понял, что городок за окном уж больно знакомый. Только тот, да не тот. И народу вообще почти никого не видно. Только коровы пасутся у самого леса, да дым из труб стелется. И я сам такой вроде молодой, а мысли тяжелые. Сижу в избе какой-то и смотрю сквозь тусклое окно на пыльную улочку. То ли утро, то ли вечер, не ясно.
А потом входит старый престарый дед, седой весь, голова трясется. Входит без стука, без окрика, и прямо с порога говорит, обращаясь ко мне.
— Пойдешь Пасечник председателем! Все, нет моих больше сил, старух по полям гонять. А ведь больше и некому. Тебе бы в последнюю очередь доверил, был бы хоть кто кроме тебя. Но делать нечего. И ты теперь не отвертишься, — старик, грозно нахмурившись, с кряхтением сел за стол, — завтра же выходи. Слышишь? А мне что-то совсем худо стало. Мне бы полежать несколько дней. А там, бог даст, выйду. Помогу чем могу.
Так вот кто я такой! Сам председатель собственной персоной. Но что-то новость эта, про мое внезапное назначение председателем, меня не слишком-то обрадовала. Еще до этого мрачные мысли мои помрачнели, будто, еще больше. Пыльная улочка за окном приобрела характер мне уже совершенно ненавистный, как, впрочем, и все здесь.
— Ведь не справлюсь я. А кто отвечать будет? — уныло спросил я старика, продолжая глядеть в окно, только раз или два мельком глянув в его сторону, — меня же никто слушаться не станет. Ну ты же сам меня знаешь. И все знают. Нет у меня никакого авторитета и таких способностей — руководить. И вообще никаких нет.
— Не ной. Сказано больше некому. Пойдешь и точка. А дальше твои проблемы. Захочешь работать как следует, и все у тебя, в конце концов, получиться, а будешь мямлить да ныть, бабы засмеют.
Старик, сказавши все это, встал и, не прощаясь, вышел из избы вон. А у меня, то есть у председателя, настроение хоть в петлю лезь. Да и вообще я ощущал себя здесь совершенно не в своей тарелке.
— В лес пойду, — почему-то решил я, — до темноты еще часа три. Прогуляюсь заодно. А может, и грибов найду. Будет чем поужинать.
Накинув длинный плащ, я сбежал с крыльца и действительно пошел в лес, который начинался практически прямо у моего дома.
Я сделал шагов двадцать, ну может быть тридцать, и лес позади меня сомкнулся так, что ни одного домика и близко видно не было. Потихоньку начинало смеркаться, но пока еще я мог различить чуть ли не каждую иголочку, лежащую на земле. Привычно осматривая места вдоль канав, да под деревьями, я механически искал грибы. Но попадались лишь поганки, или грибы вида подозрительного. Не смотря на это, бдительности я не терял и внимательно осматривал каждую кочку, попадавшуюся мне на пути.
Так, глядя себе под ноги, я чуть не сбил с ног человека шедшего мне на встречу. Человек этот напоминал с виду монгола и ввел за собой на привязи тощего серого коня. Странно было видеть здесь человека с конем. Тем более, что я уже давно никого не встречал на этой моей потайной тропе. А тем более монгола. Те хоть изредка и попадались в наших местах, в лес обычно не ходили, предпочитая возиться со своими лошадьми.
— Смотри куда идешь, молодой человек, — сердито сказал он, — ты уверен, что ты ищешь именно то, что тебе по-настоящему нужно, если даже не замечаешь человека на своем пути?
Я только недоуменно пожал плечами и уже хотел пройти мимо, но монгол меня придержал за локоть и предложил присесть на поваленный вдоль тропы ствол старой березы.
— Ты видно не понимаешь о чем я? Ты теперь не один, а вас уже двое. А, возможно, будет и еще больше. Всякая сущность, так или иначе освобожденная сама от себя, привлекает к себе сущность другую, тоже свободную и близкую по духу, что ли. Ну и наоборот. Человеческие сущности притягиваются друг к другу, даже находясь без своей телесной оболочки, а может без нее даже сильнее. Так что один из вас настоящий, а второй, который теперь видит последний свой сон, будучи еще собой, проснется уже будучи тобой. И чем больше в тебе окажется этих вложенных сущностей, тем меньше влияния на тебя будет оказывать та одна истинная и других влияний тебе не избежать. Тот, кто пройдет через все это, не ввергая себя в какую-либо крайность, узнает, наконец, чем он был на самом деле и для чего. А это не мало. Стеклянный дом потому и стеклянный, что как только сущность избавляется от предрассудков, ей становится незачем прятаться, она и так остается у всех на виду.
Слушая эту странную речь, я пытался понять, о чем говорит этот человек. Но одно не сходилось с другим, да и вообще ни с чем не сходилось. Даже для сна это было уже слишком. Сам председатель видимо был в точно такой же растерянности. Но либо я теперь был полностью им, что легко можно было допустить во сне. Либо он вообще себя никак теперь не проявлял, подавленный этими речами совершенно.
— Ты глазами не хлопай, — продолжал говорить монгол, — придет время, и ты все поймешь. Состояние черной дыры, получаемое отрицанием самого себя, даже замкнутое в само себя, привлекает внешние уже свободные сущности. Затягивая их в себя, она потом возвращает их, но уже в прошлое. Получается уже две сущности. И так далее. Создается своеобразный эффект улитки, когда привлекая все новые сущности один и тот же человек проживает по нескольку раз одну и ту же жизнь, но уже не один, а вобрав в себя и свои и, возможно, чужие жизни. И так продолжается до тех пор, пока не будет достигнута критическая масса.
— И что же будет тогда? — ошалело выдавил я из себя, все еще пытаясь хоть что-то понять.
Человек определенно был сумасшедший, но рассуждал довольно складно. Хотя все одно бред. Сам-то он кто такой, что все так хорошо понимает?
— И простите, с кем имею честь разговаривать?
Монгол посмотрел на меня с грустной и какой-то отвлеченной улыбкой, а потом улыбаться перестал и ласково потрепал гриву коня.
— Это уже другая история, — сказал он, — мы еще наверняка встретимся. И это в каком-то смысле будет ответом на твой вопрос. Придет время, и ты все узнаешь. Когда произойдет то, о чем я говорю, ты вспомнишь мои слова, и все сразу встанет на свои места. А что по поводу критической массы, то, возможно, часть тебя просто перейдет куда-то еще. Ведь подобное происходит сплошь и рядом. При рождении и смерти, например. Любое деление и почкование в природе, это, в конце концов, лишь способ передачи энергии. Просто имей это в виду и не отрицай действительное положение вещей, каким бы нелепым оно тебе не казалось.
— Ну а что происходит с теми, кто навсегда лишился собственной сущности? — насмешливо спросил я.
— Разве ты не знаешь? — снова улыбнулся монгол, — тот, кто избавился от самого себя, перестает себя воспринимать всего-навсего. В отсутствии энергии не происходит ничего интересного. А возможно не происходит и вообще ничего..
Дальше разговор оборвался, и все видимое пространство медленно померкло.

XXXIII

Проснулся я утром в той самой избе, что я давеча видел во сне. Вернее теперь я не совсем уверен, что это был сон. Теперь я уверен лишь в том, что раз и навсегда перестал быть самим собой.
Я, в общем, и хотел чего-то такого в этом роде, так что и грех жаловаться. По крайней мере, ничего такого, что мне было бы жаль оставить там, откуда я исчез, у меня не было.
Сквозь тусклое оконце в небольшую комнатку пробирались первые яркие лучи восходящего солнца. Но, не смотря на этот свет, было мне тоскливо. Мне предстояло сегодня вступить на должность председателя, стать им, чего ни одна из двух моих теперешних половин до глубины души не желала. Но это была неизбежность, так что об этом можно было даже не размышлять, а сразу как-нибудь войти в эту новую для себя роль. И если тот, вчерашний председатель вряд ли справился бы с ней в одиночку, то с помощью вновь пребывшей моей сущности, вполне даже может быть. Еще не до конца понятно, что тут первично, что вторично, но дальше, я думаю, все прояснится.
На столе стоял кувшин молока, а рядом с ним глиняная кружка и кусок белого хлеба. Кто это обо мне позаботился?
Тут в комнатку улыбаясь и пригибаясь под низкой притолокой, вошла молодая девушка. Монголка.
— Встали уже? Вот и славно. Меня Степан Петрович попросил вас разбудить, да и завтраком накормить. Сам-то он расхворался, дома лежит. Попросил так же, чтобы я по хозяйству вам помогала первое время. Так что я теперь к вам приходить буду, — быстро проговорила она и лучезарно мне улыбнулась, — кушайте, чем бог послал. Приятного аппетита!
Я лишь поздоровался в ответ, и смущенно поблагодарил ее за завтрак, непроизвольно опуская глаза, ибо девушка была очень даже привлекательная. Но она почти сразу убежала, и кушал я уже в одиночестве.
Спустившись с крыльца и глянув на раскинувшийся передо мной городок, я не спеша направился в колхоз, который находился недалеко от моего дома.
Я проходил мимо больших и маленьких домиков, расставленных, казалось, прямо на грядках одного большого огорода. Потом справа потянулись поля, а слева одним из последних сооружений возвышалось одноэтажное деревянное здание правления колхоза.
Там у крыльца уже толпились бабки в разноцветных платках и унылые тощие подростки, которые тоже теперь работали в поле. Заранее напуская на себя исключительно деловой вид, я решительно подошел к крыльцу, мужественно глядя как бы на всех сразу и немного сверху, придавая лицу строгое и немного вопросительно выражение.
— Здравствуйте товарищи! Что у нас тут за собрание? С сегодняшнего дня я назначен председателем, и никаких специальных прений по этому поводу проводиться не будет. Дело решенное. Или у вас какие-то другие проблемы, а может вопросы? Нет? Почему тогда не в поле? Почему не работаем?
В воздухе повисла вопросительная тишина.
— Кеша? Пасечник? Председатель? А не много для тебя чести? Интересно, назначил-то кто? — с нарастанием зашумели бабки на все голоса, обступая новоявленного председателя.
— Назначил кто? Конь в пальто! — неожиданно для самого себя раздраженно гаркнул я, — чтобы через пять минут я здесь никого не видел! С вопросами, не касающимися напрямую рабочего процесса, попрошу в приемные часы и желательно в нерабочее время! Бумага о моем назначении сегодня придет из центра. Еще есть какие-нибудь организационные вопросы? Может кто-то не знает, что ему делать? Смотрите, через часик устрою обход. Ежели что не так, пеняйте на себя. И довольно языками трепать! Работайте!
И удовлетворенный собой в наивысшей степени, я прошел внутрь и шумно за собой дверь закрыл. Из окошка я увидел, как бабки расползаются кто куда на работу. Послушались все-таки. Первая битва была за мной. Именно этой первой встречи с бойкими и своенравными колхозными бабками, острыми на язык, я боялся, пожалуй, больше всего.
Потом я так же напористо влетел в собственную приемную, так что секретарша от неожиданности подпрыгнула на месте.
— Вы, я надеюсь, уже в курсе моего назначения? — строго спросил я ее.
— Да, конечно. Мне Степан Петрович еще вчера вечером сказал. Добро пожаловать, — все еще испуганная моим появлением, дрожащим голосом проговорила секретарша.
— А почему работники не в курсе? Где доска объявлений? Что у нас с информацией?
— Так народу мало, товарищ председатель. Не поспеваем везде.
— А надо поспевать. Придется поспевать, — опять-таки строго сказал я и прошел в свой кабинет.
Девушка вошла за мной и осторожно спросила, не надо ли мне чего-нибудь для начала. Я попросил горячего крепкого чаю и статистические данные за последнее время. В общем, я решил войти в эту новую для себя роль мощно и на конструктивной волне, как и подобает настоящему председателю.
Выпив чаю и просмотрев статистику, которая, впрочем, мне не сказала почти ничего, в сопровождении своего заместителя, сухонького старичка, экономиста и бухгалтера в одном женском лице неопределенного возраста, животновода и агронома, я совершил обход вверенной мне территории, получая по ходу дела разнообразные комментарии от специалистов и выслушивая мнения непосредственных исполнителей. И к обеду я уже обладал столь разносторонними знаниями и мнениями, что под предлогом переосмысления, заперся у себя в кабинете и пил чай чуть ли не до самого вечера. А уже вечером мной было назначено первое рабочее совещание.
Я определенно решил взяться за дело всерьез и начать с модернизации производства. Но так как колхозная общественность в основном была довольно консервативная и инертная, действовать приходилось деликатно, но и спуску не давать.
— Все равно новая жизнь в колхозе скоро настанет, — пообещал я сам себе, стоя перед обширным зеркалом, висящим в моем кабинете, с кружкой чая в руках и выражением непреклонного оптимизма на лице.
Еще перед совещанием я распорядился вывесить на крыльце отсутствующий там флаг и повесить информационный стенд, с копией приказа о моем назначении. После чего, уже по привычке, стремительно ворвавшись в заполненный зал и сухо поздоровавшись, я произнес, наконец, ту сакраментальную фразу, что с самого утра не давала мне покоя.
— Во время острой нехватки рабочей силы и повсеместного голода в стране считаю преступным проходить мимо природных богатств, произрастающих у нас буквально под ногами. Не оставляя всего того, что уже сделано и не прекращая делать то, что делается, предлагаю на первых порах сверхурочно в порядке трудовой дисциплины осуществлять сбор грибов и ягод, и организовать здесь у нас их промышленную переработку!

Николай СЛЕСАРЬ

25.11.2011